Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Часть пятая

И честная рука на секунду коснулась влажной руки лицемера. Ванель сжал пальцы Фуке, чтобы убедиться в том, что это не сон.

Суперинтендант тихонько освободил свою руку и сказал:

– Прощайте!

Ванель попятился к двери, бросился через приемные комнаты и исчез.

VII

Посуда и бриллианты госпожи де Бельер

Отпустив Ванеля, Фуке на минуту задумался.

«Не может быть меры того, что делаешь ради некогда любимой женщины. Маргарита хочет быть прокуроршей. Почему бы ей не доставить этого удовольствия? Теперь, когда самая взыскательная совесть не может меня ни в чем упрекнуть, подумаем о женщине, которая любит меня.

И он взглянул на потайную дверь. Заперев свой кабинет, он открыл подземный коридор и быстро направился по соединительному ходу между своим домом и венсенским.

Он даже не предупредил свою подругу звонком, твердо зная, что она никогда не опаздывает на свидания.

Маркиза действительно была уже на месте и ждала.

«Приезжайте, маркиза. Вас ждут к ужину».

Оживленная и радостная госпожа де Бельер дошла до своей кареты на авеню Венсен и на крыльце протянула руку Гурвилю, который, чтоб доставить удовольствие своему господину, ожидал ее приезда во дворе.

Она не заметила, как вернулись разгоряченные и в пене вороные лошади Фуке, привезшие Пелиссона и того самого ювелира, которому она продала свою посуду и драгоценности.

Суперинтендант поблагодарил ювелира за то, что он сохранил, как вклад, сокровища, которые он имел право продать. Он бросил взгляд на сумму счета, которая достигала миллиона трехсот тысяч. Потом сел за свое бюро и написал чек на миллион четыреста тысяч, которые должны быть выплачены наличными из его кассы на следующий день до полудня.

– Сто тысяч ливров прибыли! – воскликнул ювелир.

– Нет, нет, сударь, – сказал Фуке, потрепав его по плечу, – есть деликатность, которую невозможно оплатить. Прибыль приблизительно та же, которую бы вы получили, но остаются еще проценты.

С этими словами он снял с рукава бриллиантовую запонку, которую тот же ювелир часто оценивал в три тысячи пистолей, и сказал:

– Возьмите это на память обо мне и прощайте. Вы честный человек.