Роялистская заговорщица

Гулом стояли в воздухе звуки «Марсельезы»; какой-то пьянчуга, среди улицы, с красной опухшей физиономией, кричал: «Долой иностранцев!»

Жорж, скорее печальный, чем сердитый, шел торопливыми шагами.

Он старался попасть в уединенные улицы, чтобы снова отдаться своим мыслям, чтобы снова вызвать образ Регины, и он чувствовал себя счастливым, что снова был в ее власти, под обаянием ее личности.

Разве он не был щедро вознагражден самым желанным образом за то отречение, которого она требовала? Разве она не была повелительницей его души, его совести, его жизни? Он чувствовал потребность снова стать перед ней на колени, отрешиться от всяких попыток сопротивления.

Затем он с ужасом повторял себе, что она уедет. Не окончательный ли это разрыв? Быть может, она не хотела сказать прямо, что не любит его. Он боялся сойти с ума от горя и беспокойства.

Не была ли уже признаком того, что он не в уме, его безумная попытка сопротивления?

Час прошел, он направился к отелю. Салон маркизы был уже почти полон.

При свете свечей блестели мундиры и костюмы придворных.

Тут вместе с графом Тремовилем были офицеры, о которых он упоминал и которые принадлежали к главному штабу генерала Бурмона: маркиз де Трезек, барон Водеваль, граф Гишемон; старые эмигранты, с которыми Лорис был еще раньше знаком, когда рыскал по свету со своим дядей, бароном Тиссаком, все старички, которые верили с гордостью в несомненное возмездие в будущем.

От утренней размолвки с Тремовилем – никаких видимых следов.

Все разговаривали совершенно непринужденно, третируя узурпатора и его приверженцев самым смелым, дерзким образом. Вдруг раздался громко чей-то голос:

– Я стыжусь, что вижу в Париже этих негодяев, которые разбили австрийцев под Аустерлицем, пруссаков в Вене, русских под Москвой. Мое сердце возмущается при мысли, что эти разбойники проявили столько храбрости, столько пыла, такую выдержку в неудаче, которая со стороны других, а не этих чудовищ, была бы просто величественна.

Лорис быстро обернулся.

– Вы, милейший аббат! – воскликнул он, простирая к нему объятия. – Как я счастлив вас видеть! Как поживаете?

Аббат Блаш, – это был он, все такой же тоненький, в напудренном парике, во французском сюртуке, все такой же забавный, с профилем фантоша, с маленькими, мигающими глазками, – дружески обнял своего воспитанника.

– Да, да, это я сам! – проговорил он.