Два лета одного года.

Отладить системы, – не сразу объяснился вновь впечатлявшийся Хартман, словно ему еще никогда прежде не удавалось подобраться к телебашне так близко. – И мне хочется отдохнуть.

Фаренгейт сдался сразу и, выкрутив руль кабриолета, от чего тот бросился в поворот и следом резко развернулся в обратную сторону, сказал коллеге:

– Конечно, с первых дней ее появления здесь по воле белого тумана избегаю подходить к ней ближе полукилометра.

– Она возникла ровно в тот день, когда Фрэнк Фаренгейт умер, – напомнил проживающему в городе под чужим именем приятелю Хартман.

Колоссальная телебашня, склонившаяся к земле, осталась позади, а перед героями вновь предстал безлюдный проспект во всем своем великолепии, что сотворил с ним конец света. Линии потухших на веки фонарей на элегантных чугунных столбах терялись в мареве из безликой серости, даже свет пары мощных фар не мог пробиться сквозь эту неосязаемую стену.

Извечная дымка перед глазами со временем перестала хоть сколько-то раздражать Фрэнка, будто бы она присутствовала в его жизни и жизни прочих горожан всегда, а воспоминания о чистом голубом небе, сгорающем в лучах яркого солнца, были лишь коллективным замешательством, миражом, который никак не покидает людские умы из-за редких недель в середине лета, когда небо над их головами становилось ясным, предательски обнажая глыбы парящих островов, куда по несколько раз в день поднимались огромные цепеллины.

Фаренгейт отогнал от себя прочие мысли и, предзнаменуя безумную гонку всего с одним участником, усмешливо заверил пассажира:

– Готов поспорить, что мы будем у стен всего через полчаса.

– С меня сигарета, если успеешь точно в срок, – сразу согласился Эрик, поскольку напарники знали, что этой дорогой в редких случаях пользовались только машины городских служб.

– Довоенная? – иронично набивал цену предстоящему зрелищу водитель.

– Я таких уже полгода не встречал, – пожаловался рыжеволосый Хартман, насмешливо фыркнув.

Ставки были сделаны.

Хартман не хотел возвращаться к безликому бетону, что стал гарантом мнимого спокойствия и символом краха старого мира, словно тысячелетний храм периметра последней столицы существовали всегда и, попросту не существовало времени, когда его не было.