Самая светлая ночь

Ее старые раны болели сейчас, особенно остро ощущая непосредственную близость той цели, что казалась когда-то недостижимой.

Теперь, когда истина так близко, когда избавление рядом, она не позволяла себе допустить ошибки. Разум ее был затуманен и неясным представлялось будущее, и впереди она не ощущала света – лишь болезненную агонию, но цель ее была определена, и каждое ее движение приближало ее к ней.

Едва ли она помнила, как долго стремилась обрести то, что так страстно пылало вне досягаемости ее власти. Теперь она готова разрушить последние призрачные преграды – последние слабые и иллюзорные попытки защитить то, что защитить невозможно.

Она умела получать желаемое, пусть каждый шаг и стоил ей тысячелетия. В вечной борьбе, когда она становилась то зверем, то жертвой, боль была не единственным, что она научилась терпеть. Сильнейшее ее оружие – время, и она желала заполучить его живое воплощение, чтобы последний осколок в игре оказался в ее руках.

Она ощущала, как растет сомнение в душе ее спутника, и каждая темная его мысль была ей знакома.

Все, что в эту секунду могло помочь ему – ее сострадание, но она не могла допустить этой слабости тогда, когда великая сила оказалась в ее руках. Он шел во тьму, ослепленный ее тайной глубиной и мерцающими гранями, не осознавая ту цену, что придется заплатить за свое повиновение и свою слепоту.

– Где нынче свет, там будет тьма. – прошептала Джина, когда Дориан остановился, различая огонек в окне. – Обходи стороной этот обман. – она пошевелила пальцами, и тот погас, замерев от внезапного холода.

Джина увлекла художника за собой, и, когда путники ступили в непроглядную темноту, на кончиках ее перчаток вспыхнули ледяные синие огни, мертвенным сиянием освещая путь.

Они завернули в переулок и притаились, расслышав шаги. Из-за угла вывернул бродяга и, заметив путников, преградил им путь. В его руках блеснул нож и ожидаемые угрозы стали срываться с его уст. Едва бы Дориан осмелился ослушаться приказов этого полуночного вора, не имей он при себе оружия, но с пистолетом, который его рука сжимала в кармане он ощущал превосходство.

Едва бродяга сделал шаг, как холодное дуло оказалось у его виска.

Художник вздрогнул и застыл на месте.

Сквозь толщу времени просочились воспоминания. В один из зимних месяцев, в пору холодных снегопадов, он вспомнил смерть на этих переулках. Дориан закрыл глаза, и увидел кровь, дымящуюся на мостовой, немые крики, срывающиеся с бледных губ.

Кровь. Кровь. Она пропитывает лед.