Бенкендорф любит всех нас

На самом деле он был спокойным парнем. Пока не выпьет. Стоило ему пригубить, как в нем загоралась адская машина, сворачивающая жилы в гигантскую паутину, что путала в себе все насущные проблемы, пропуская только лишь впечатления, возносившиеся в душевный подъем. Сам же он называл себя неудачником, отчего, собственно, и пил. И курил. Я же считаю его самым обычным человеком. За что люблю, спросите меня вы? Во Фрэнке необычайно, для простых смертных, скрещивались умения чувствовать, переживать и при этом улыбаться и даже смеяться.

Всем нам может показаться, что Фрэнк и Ева совершенно разные люди, они не схожи ни в чем, у них нет общего. Мол, нет ничего такого, что сковало бы их цепью в виде дружбы. Но если бы вы были мной, посмотрели моими глазами, то разглядели бы кое-что удивительное. Кое-что такое, что втянуло меня в эту судьботворную игру.

Несмотря на расстояние, на сравнительно недолгий разговор и на разное восприятие ночи, на двоих у них было одно сердцебиение и даже дыхание.

Вся мостовая, брусчаткой выложенная вдоль многоэтажек на улице Луговой, превратилась в поток из дождевых осадков, выпавших той ночью двойной месячной нормой. Сильнейший ливень поливал весь Цайтгарденбург, начиная с бедных окраин левой части города и заканчивая зажиточными районами правой.

Звонок в дверь. Я снял шляпу, сделал доброжелательный вид, чтобы девушка не перепугалась моей таинственной фигуры, и устроился в зоне видимости дверного глазка. Ждать и названивать пришлось достаточно долго, пока терпение Евы не дезертировало.

– Что вам нужно? – в щели между рамой и дверью, что ограничивалась цепочкой, показалось припухшее заплаканное лицо.

– Должно быть, вы меня помните, Ева. Я продал вам яблоко, когда вы только собирались идти на мост.

– Это вы? Что вам нужно? Время позднее.

– Не достаточно позднее, чтобы вы уснули, Ева, – заметил я, затем попросив войти: – Пу?стите меня внутрь?

– На слезы есть особые причины, – ни с того ни с сего сказала она.