Вторая попытка

– Не надо, Вов, все и так понятно: ча-ра-ра, – чуть не подавился сосиской Чудик от поэтических перспектив.

– Пожалуйста! – присоединились к девятиклассницам девушки из выпускного класса.

– Bitte, meine Freundine[49 - Пожалуйста, подруги (нем.).]:

La race en amours ne sert rien,

Ne beautе, grace, ne maintien;

Sans honneur la Muse gist morte;

Les amoureuses du jourd’huy

En se vendant aiment celuy

Qui le plus d’argent leur apporte.[50 - Ни ум, ни сердце, ни душаВ любви не стоят ни гроша.Как сохнет без похвал Камена,Так все красотки наших дней:Люби, страдай, как хочешь млей,Но денег дай ей непременно.

(Пьер де Ронсар в переводе В. Левика.).]

– Вова, ты несносен! Мы на русский просили, а не на французский!

– Да? – удивился несносный. – Что ж вы сразу не сказали. S’il vous pla?t, mademoiselles, s’il vous pla?t[51 - Пожалуйста, барышни, пожалуйста (фр.).]. Вот вам точный перевод:

Словно солнце, горит, не сгорая, любовь,

Словно птица небесного рая – любовь.

Но еще не любовь – соловьиные стоны,

Не стонать, от любви умирая, – любовь![52 - Омар Хайям в переводе Г.

Плисецкого.]

– Это с французского или с немецкого? – уставились в недоумении на чтеца десятиклассницы.

– С фарси, – сказал чтец.

– Опять ты со своими стихами, Брамфатуров! – возроптал Ерем.

– К сожалению, Ерем, это не мои стихи, как впрочем, и вот эти, словно с тебя, Никополян, списанные, о тебе, Хореныч, сказанные:

Дитя печали, гнева и гордыни,

С тысячелетней тяжестью в очах…

Реакция Ерема если и была предсказуема, то только лишь поначалу.

Да, он вскочил, готовый физическим воздействием оградить свою личность от интеллектуальных посягательств третьих лиц, но вдруг задумался, сел, хлебнул из стакана теплого какао и попросил повторить. Брамфатуров повторил. Никополян кивнул, соглашаясь. Его только сроки не устроили: ему хотелось, чтобы тяжесть в его очах насчитывала, как минимум, три тысячи лет, то есть, ровно столько, сколько патриотическая традиция насчитывает за плечами многострадального армянского народа.

– Блажен народ, чье имя отсутствует в анналах истории, – вздохнул Брамфатуров после нескольких безуспешных попыток совместить размер стиха с требуемым числительным. Но тут девочки, потеряв терпение, потребовали еще стихов: не о Ереме, само собой, а о любви, разумеется. Брамфатуров вопросительно взглянул на сотрапезников. Десятиклассницы, уговорив какую-то мелкоту из младших классов поменяться с ними местами, пересели поближе.