Кто ты, человек? Сказание о Свете

Грюн, когда там, мимо шёл,

видел в дырку смолы бочку,

и хваля безлунну ночку,

он, покинув тёмный лес,

в огород тот скрытно влез,

до смолы до той добрался,

ей натерся, повалялся

тут же по сухой траве.

На всем теле, голове,

поналип репей и пух,

тот, что с осени был сух,

к тому ж сажей Грюн натёрт,

получился чисто чёрт.

В таком виде, вдоль заборов,

в ночки эту тёмну пору,

не дойдя дворов так пять

до трактира, он опять

затаился у ворот,

там, где улица, сворот

завершала к кабаку.

И здесь, лежа на боку,

наблюдал тайком за стражей.

Ну, а так, как, был он в саже,

то сливался с темнотой;

страже вставшей на постой,

от трактира был не виден.

Что готовил впереди день,

там никто не представлял,

а народ, что пил, гулял,

разошёлся уж давно,

лишь окошечко одно,

чуть светилось изнутри,

и до утренней зари

кабак впал в ночную спячку.

Грюн приметил днём здесь тачку,

с большой бочкою воды.

Для какой не знал нужды,

та стояла у ворот:

поливать ли огород,

иль для пойла для скота,

только Грюну бочка та,

как нельзя сгодилась к стати.

И хозяин уж в кровати

видно спит давным-давно.

Нет луны, кругом темно,

и не бродит ни души,

у трактира лишь в тиши,

на траве костёр пылает,

двор трактира освещает.

Улица туда под скос.

Камни вынув, с под колёс,

Грюн, напрягши больше сил,

тачку с бочкой покатил,

разгоняя всё сильней,

укрываясь сам за ней.

Света с тьмою грань там стёр,

бухнув бочку на костёр.

Взвились пепел, пар, зола.

Стражей оторопь взяла.

Погрузился двор во тьму,

и во мраке ко всему,

под шипение углей,

плыл тревожный храп коней.

Кони в стойлах бесновались.

Стражи так под растерялись,

что прошло минуты три.

Вдруг, один шепнул: «Смотри»,

пятясь в страхе под навес,

тыча пальцем в тьму: «Там бес».

Глаза к мраку привыкали,

видны двор и стены стали,

и забор вокруг двора.

В нём проломлена дыра

будто цел он вовсе не был.

На безлунном фоне неба,

крыша, чёрная труба,

а у крайнего столба,

где была Зулак шельмовка,

на земле одна верёвка,

сама ж словно провалилась,

или с паром испарилась,

что всё вился над углями

и потушенное пламя,

не рождало в них огней.

Да и в стойлах, двух коней

тоже больше не стояло.