Горькое похмелье

– Степь – это хорошо! – захрустел огурцом Дыбенко. – А скажи: ты своими силами город смог бы взять? Ну, там Бердянск, к примеру, или Мариуполь?

– С оружием, с боеприпасамы – влегкую. Я ж Катеринослав брал!

– А потом бы повернул на Донбасс? На Юзовку? Пошел бы?

– Тоже не задача.

– Я серьезно.

– И я.

– А я бы махнул на Крым!.. Крым, братишечка, це целое государство! Хто владеет Крымом, тот владеет Черным морем. Жинка где-то вычитала. И теперь я даже во сне вижу себя дядькой Черномором!.. Я б на Крым подался, а тебе за то – боепитание.

Махно весело смотрел на Дыбенко, размышлял над его предложением. Прельщала мысль, что не надо будет больше думать о снабжении оружием, боеприпасами. Особенно – боеприпасами.

– Троцкий мне запрещает идти на Крым. Ленин тоже. Говорят: защищай Донбасс, и все! А у меня в голове Крым, будь он неладен! Возьму цей чортов полуостров – и все свои грехи искуплю. А заодно отыщу тех контр… ну, тех, шо меня арестовалы. И повесю их прямо на Графской пристани.

– Супротив Ленина? – покачал головой Нестор. – Это уже сильно похоже на брехню. Шоб комиссар тебя супротив Ленина поддержал – ни в жисть не поверю!

– Мы с моим начальником политотдела в полном комплекте! – обидевшись, снова стукнул по столу красный от горилки Дыбенко. – Як заряд с пушкой!

В этот момент дверь, ведущая в соседнюю комнату, отворилась, и в комнату вошла высокая, стройная, очень красивая дама в совершенно буржуазном халате, с высокой «господской» прической.

– Павел, опять? – спросила она, глядя на стол.

Дыбенко и Махно разом встали и как бы мгновенно протрезвели.

– Важный разговор, Сашенька, – стал оправдываться Дыбенко. – Может, сейчас решается весь ход войны. От товарищ Махно готовый влиться в нашу дивизию. У него тридцать тысяч войска, – не моргнув глазом, соврал он и затем указал в сторону роскошной женщины: – А это, товарищ Махно, жена моя, Александра Михайловна Коллонтай, начальник политотдела моей непобедимой дивизии.

Нестор учтиво склонил голову. Он не знал, как следует здороваться с этой барыней. Коллонтай слегка усмехнулась: она поняла причину замешательства батьки. Неистребимое крестьянское начало: нелюбовь и одновременно почтение к «господам».

– Не переусердствуйте, товарищи, – попросила она.