Горькое похмелье

Махно тем временем налил ему и себе. Поровну.

– Гляди, ты себе, як и мне, наливаешь. Гордый! – сказал Дыбенко. – Хочешь доказать, шо перепьешь?

– Перепью! – с усмешкой ответил Нестор. – Мы, козаки, никому не уступаем!

– Ну, ха-ха! – Дыбенко опрокинул чарку. – Ты действительно батька! – И посерьезнел, вернулся к прерванной теме: – Троцкий был за расстрел, зараза! Потом на мое место – Фрумку Склянского. Шоб он мою армию дисциплинировал.

– Ну и что Фрумка?

– Он это… в армии децимацию ввел. – Слово «децимация» далось моряку с трудом.

– Не знаю такого слова.

– Страшное слово. Выстраиваешь полк – и… хто не схотел в атаку идти… кажного десятого. Для острастки других. Не подействовало, ще раз… кажного десятого. Моя жинка говорит, это изобретение Французской революции. Децимация и эта… гильотина. Ну, голову культурно отрубать. Якой-то французский врач придумав. Фрумка, гад, тоже из военных врачей. Офицер!

– Чего твоя жинка не йдет? – спросил Нестор. – Выпила б с нами.

– Да ты шо? Не ест, не пьет.

– Моя тоже, – похвастался Махно. – Анархию понимает, як букварь. Свободна.

– Ну уж моя свободна – по некуда. Ты про теорию «стакана воды» слыхав? Они ее вместе с одной немочкой, с Кларой Цеткин придумали. Сильнейшая, я тебе скажу, теория. Я потом объясню!

Они снова выпили.

– Так ты мне оружия и припасов дашь? – спросил Махно.

– Не, не дам. Но если войдешь в мою непобедимую Заднепровскую, тогда – другой разговор!

– А кем зачислишь?

– Командиром бригады.

– У тебя сколько народу в дивизии?

– Двенадцать тысяч, – почему-то шепотом ответил Дыбенко.

– А у меня шестнадцать. Как же я пойду к тебе комбригом?

Это уже было похоже на ярмарочный торг двух селян.

– Твое дело, – сказал Дыбенко. – А такой же батька, як ты, пошел до меня комбригом.

– Это кто ж такой? – Махно сделал вид, что не знает, о ком речь.

– Григорьев.

– Ну, какой он батько! Он атаман! То – другое…

– А для меня все равно, шо батька, шо атаман… Так вот, недавно я был у Григорьева в Александрии.

Махно задумался. Он хорошо знал и атамана с Правобережья, и то, что он обладал такой внушительной силой. И это ранило самолюбие батьки.

– Бронепоезда мне ни к чему, – с видимым равнодушием сказал Махно и покачал головой. – У меня тачанки. Моя стихия – степь.