Мистерия

В ее лоно всегда будут входить члены разных мужчин, а сама она стонать от удовольствия.

Нет, пусть это красиво и заманчиво, но это не путь Тайры.

А Сари… Верно говорили старухи – в ее крови пустила корни огненная Дера. И она теперь не снаружи – не на подоле тулу – она внутри. В коже, в венах, в каждом капилляре.

* * *

Теплая вода отдавала глиной, но Тайра жадно глотала ее и все никак не могла напиться – еще, еще, пусть она прольется родниковым источником в желудок, пусть смочит шипящие внутренности, пусть оросит изнутри, превратившееся в печь, тело.

Когда из фляги в рот вытекла последняя капля, Тайра протянула пустой сосуд назад и на вопрос «еще?» хрипло ответила «да».

Пахнущая лавандой рука, протянула кожаный бурдюк.

– Как хорошо, что я взяла много – как знала, что понадобится. А я ведь, знаешь, с самого утра про тебя думала, все не могла забыть. Как проснулась, так сразу решила, что сегодня приду.

Тайра, стыдясь манипуляций, которые проводила с головой подруги прошлой ночью, подавленно молчала.

Сари сидела на земле по ту сторону решетки; охранников, слава Богу, не было видно – наверное, ушли в дальнее помещение ужинать.

– Я принесла лепешки и сушеное мясо – на, спрячь его пока. В тряпке завернут кусочек сыра, там же есть несколько конфет и остатки пирога с рисом – вчера пекла.

– Спасибо.

Переданный сверток, едва протиснувшийся сквозь прутья, тут же был упрятан под изголовье соломенной подстилки.

Чур ее, чур прочь – еще не время.

Воды во втором сосуде хватило на то, чтобы утолить жажду и даже на то, чтобы смочить подол протертого до дыр жесткого холщевого тулу – Тайра так же плеснула несколько капель на широкий размотанный пояс и приложила его к лодыжкам – кожа отозвалась новым приступом боли – на этот раз прохладным.

А теперь ногам прохладно, почти хорошо.

– Я оставлю? – В бурдюке плеснула вода, чуть меньше половины. – Отдам пустой в следующий раз, ладно?

– Конечно. У меня еще есть. – Сари легко махнула рукой, повозилась с горловиной мешка, в котором принесла еду, и сложила его у ног. Затем встревожено спросила. – Как ты?

– Плохо.