Беременная в шестнадцать

А в целом – о ней. О том, что она ведомая. Вот и весь сказ.

– Всё забываю спросить! – Танька шлёпнула себя по лбу. – Я тебе мой портсигар не давала?

В очередной раз я незаметно закатила глаза на слове «портсигар». Она вечно с ним носилась, как с описанной торбой. Или как там?

– Нет.

– А то после тусы не могу его найти. Вадика просила на даче поискать. Сказал, что не нашёл.

– Жалко… потеряла, получается?

Я старалась проявлять участие, хотя, уж простите, но это кринж. Портсигар! Она нашла его на барахолке и купила за какие-то нереальные – для неё – деньги.

Лучше бы в кафе за себя платила. И с тех пор вечно раскладывала по сигаретке под эти резиночки. Он ещё вонял мёртвым старпёром, а она думала, что это шик.

Я, признаться, даже порадовалась, что больше не увижу этой безвкусицы.

Портсигар, блин… Портсигар!

Дома отец опять был, скажем так, не в себе. С порога я услышала, как он своим вязким от опьянения голосом втирал матери какую-то дичь.

Раньше мне было её даже жалко, и я пыталась заступаться.

Мама же. А потом…

В общем, это тоже случилось, когда мне было двенадцать – считай, проклятый выдался год – отец в очередной раз вернулся пьяным. Я бы даже сказала, что в невменозе. У него были пять степеней опьянения. Первая – это когда он чуть был поддатым и считал, что никто этого не замечает. Становился более оживлённым и разговорчивым. Начинал выдавать слова-маркеры, которые трезвым не употреблял: сечёшь, опа-па и разумеется. Он вставлял их почти что рандомно, и они откровенно резали слух.

Вторая степень: разговоры за жизнь. Ему обязательно нужно было поговорить. Он становился эдаким проповедником и любил собирать вокруг себя зрителей. Когда Пашка, брат мой, ещё жил с нами, он тоже в этом участвовал и слушал отца, постукивая ногой. Сначала меня именно это даже больше раздражало. Каждую минуту – три стука правой ногой. Аж переломать ему её под корень хотелось.

Третья степень: жалобы и нытьё. Отец подходил к каждому и придирался. Говорил, кто и что неправильно делает.

Плакался на свою жизнь. Если в первых двух он ещё пребывал в поднятом расположении духа, то тут он, если и улыбался, то только с издёвкой. Как-то он мне сказал, что, если я не буду учиться так же хорошо, как мой брат, меня будут использовать как насадку на хрен. Мне было десять.

Четвёртая стадия: агрессивная. Тут он тоже мог придираться, но зло. Не как гнида, как в предыдущей, а с распусканием рук и матом. Голос у него превращался в рык.