Четыре гения

Втащить эротику в любое произведение вне зависимости от содержания – это надо уметь!

– Дык, у вас, Михаил Ляксаныч, тоже любовные сцены имеются.

– Опыт, братец, опыт, – засмущался мастер.

– Ага, а я по телевизору смотрел.

– Видел, что тут у вас по телевизору показывают. Кошмар! Министр культуры кто сейчас, Фурцева?

– Не, Екатерина Дашкова, – усмехнулся я. – Померла Фурцева. Давно уже. Сейчас – тоже баба какая-то, фамилию не помню… А на хрен она тебе нужна?

– Пожалуюсь на него в ЦК, – писатель мстительно прищурил глаза.

Я вздохнул и отвинтил у бутылки пробку. – Напиши, Ляксаныч, напиши… Может, в дурдом заберут.

– Тебя вперед заберут, эротоман престарелый.

– За это сейчас не берут. Наоборот, поощряется в демографических целях.

– А как поощряется, материально? – заинтересовался вдруг классик.

– Не, триппером, Михаил Александрович.

– Жаль, а то я недавно жил с одной библиотекаршей, может быть, и помощь бы какую оказали.

– Это у вас-то денег, нет? – изумился я. – Такие гонорары, такие тиражи!

– Определенно ты, Вася, мозги пропил! Для всех же я помер. Кто ж мне денег даст? Точно в дурдом заберут. Эх, беда! – Шолохов сокрушенно махнул рукой. – Наливай!

– Да уж, – я почесал затылок. – В любой ситуации необходима какая-то доля абсурда.

Мы выпили, формально закусив вчерашней килечкой в томате.

– Михаил Ляксаныч, а где Женя Петропавловский? Вроде ж вместе медали обмывали?

– А выгнал я его, – нобелевский лауреат сердито нахмурил лоб.

– Как выгнал, это ж мой кент? – видимо, в моем голосе появилась грозная интонация, так как собутыльник немного отодвинулся в сторону.

– Но, ты пойми, Вася, – Шолохов примирительно разлил водку по стаканам, – когда мы начали с девками «Ламбаду» танцевать, Петропавловский меня первым поставил.

– А второй кто был?

– Одна из проституток.

– Ну, Ляксаныч, это ж из-за уважения к тебе, – успокоился я.

– Если б уважали, то трех бы баб вызвали, – великий писатель никак не мог забыть обиду. – А то сами тут такое вытворяли, а на меня: «Иди, дед, спать».

– Зато книжки мои почитал, Михаил Александрович, – осклабился я.

– Не, ты точно у меня, Вялый, сегодня схлопочешь, – Шолохов угрожающе взял за горлышко пустую бутылку. – Книжки… Фабула копеешная, атмосфера и бытовые детали отсутствуют, характеров нет – одна стилизация.