Четыре гения

«Что за дела? Какой-то хмырь – бомж, скорее всего – пришел в мой дом и еще кричит на меня». Я подошел к дивану и взял деда за ворот рубашки.

– Тебе чо, в репу дать? Какого хрена разорался?

Старик моментально успокоился, но обиженная интонация сохранилась.

– Медаль-то моего имени, Вася, – он тяжко вздохнул. – Эх, совсем парню память отшибло. А чё тут странного? Когда мне Нобеля вручили, я тоже месяц пил.

Я взял позлащенный жетон в руку, затем посмотрел на старика.

– Твою мать… Шолохов! – я медленно опустился на пол.

Дед тотчас приосанился и из человека жалкого и обтрепанного мгновенно превратился в личность значительную и важную.

– Ничего, Вася, бывает. – Он полез в карман и достал какие-то деньги. – Сходи в магазин, тебе похмелиться надо. Гляди, с Божьей помощью, память и вернется.

– Не надо, Михаил Александрович, у меня есть, – я оптимистично хлопнул по пухлому карману.

– Ты так всю свою премию пропьешь! Ладно, иди, «Беломору» только не забудь купить, а то от твоего мятного «Данхила» уже сердце болит.

– А поляки-то причём? Американские это сигареты… И ментолового, а не мятного.

– Какая, на хрен, разница? Поляки или американцы? Сердце-то болит.

Вернулся я быстро. Шолохов, заложив руки за спину, тяжелой шаркающей поступью медленно ходил по комнате. Проделывать это было крайне неудобно, так как время от времени он задевал пустые бутылки, и они, грохоча, катались по полу.

– Новый роман обдумываете, Михаил Лексаныч? – вежливо поинтересовался я у нобелевского лауреата.

– Пошел ты на хер, Вася, – он нервно тряхнул головой. – Не надо подкалывать. Я свое написал. Теперь вы пишите. – Вешенский гений упер руки в бока. – Вот ты лично, что написал?!

– Ну, четыре книжки. Да еще два неопубликованных романа, – промямлил я. – Щас еще один пишу…

– Четыре книжки… – Шолохов, передразнивая меня, скривил лицо.

– Ты чё, Ляксаныч! Какие комсомольцы? Мне на пенсию через семь лет.

– А туда же… Седина в голову – бес в ребро, – Шолохов повертел пустой стакан. – Не перебивай, мать твою! Так читал твои опусы. Ох, и горазд ты, шельмец, перетаскивать сексуальные приключения в пространство литературы.