Айза

На какое-то время он растерялся, не понимая, что происходит, но вскоре догадался, что его постояльцы готовятся к отъезду.

Несколько секунд он размышлял, прислонившись к стене, а затем снова заткнул отверстие, с трудом натянул штаны и со своим огромным, ничем не прикрытым пузом вывалился в коридор и постучал в дверь.

– Что происходит? – спросил он Себастьяна, когда тот высунул голову.

– Мы уезжаем.

– В такое время? Почему?

Тот обернулся назад, удостоверился в том, Айза уже одета, и открыл дверь настежь, пожав плечами, пытаясь тем самым показать свою неосведомленность и бессилие.

– Это проблемы нашей семьи, мы все совсем рехнулись! – прокомментировал он. – Айза уверяет, что здесь нам грозит серьезная опасность.

– Что за опасность?

Толстяк Монагас почувствовал, как зеленые глаза девушки сверлят его, словно желая увидеть насквозь или прочесть тайные мысли, и испытал сильное желание очутиться как можно дальше отсюда: у него вдруг возникла уверенность, что ей все известно.

И все же он переспросил упавшим голосом, повернувшись к матери, которая заканчивала укладывать скудные семейные пожитки:

– Что за опасность?

– Мы этого не знаем, – неохотно откликнулась Аурелия, не поднимая взгляда.

– Но ведь вы заплатили до субботы, – запротестовал Однорукий. – Останьтесь по крайней мере до этого дня!

– Нет! Мы съезжаем.

Это открыл рот Асдрубаль – впервые за эту ночь, – но его тон ясно говорил о том, что парень настроен решительно.

– Куда?

– Мы этого не знаем.

– Как же так! – растерялся Монагас. – Как же я вас найду?

– Зачем?

– В случае необходимости.

– Не думаю, что мы когда-нибудь чем-то сумеем вам помочь.

– А если вам придет письмо или кто-то будет вас спрашивать?

– Мы не ждем писем. – Асдрубаль на мгновение замолчал и прямо заявил: – И нас никто не знает.

Однорукий Монагас обвел взглядом лица всех четверых – а их глаза были обращены на него, – понял, что все пропало, и сник, вдруг почувствовав себя побежденным.

– Что со мной теперь будет? – прохрипел он. – Боже праведный! Что со мной будет?

Пердомо недоуменно переглянулись и молча уставились на лоснящегося от жира толстяка, вдруг превратившегося в олицетворение горя и отчаяния.

Тогда Аурелия села напротив и положила руку ему на колено.