Охота на охотников

В следующую минуту радость уступила место внутреннему мраку, какой-то далекой озабоченной печали, и он, дернув нервно щекой, сказал напарнику: – Завтра утром выезжаем на Минское шоссе. Будем наблюдать за движением.

Если в Москве, в суматохе улиц, среди движущегося, ревущего, плюющего дымом и бензиновым смрадом железа, среди каменных стен и заасфальтированной, гнусно пахнущей химическим дерьмом земли наступающая осень не чувствовалась совсем, то за городом, стоило только проехать поворот на Одинцово и знаменитое Переделкино – писательскую пристань, как осень подступила к дороге.

Совсем рядом с машинами – рукой дотянуться можно – проносились ярко желтеющие, страдающие от засухи березки, дубки с глянцево-темной, будто бы обваренной листвой, понурые ели, отравленные бензиновыми парами, всюду чувствовалось осеннее увядание, что рождало в душе невольную грусть.

Еще немного – и зарядят затяжные, противные дожди, земля набухнет, станет неприятной, птицы сгребутся в стаи и начнут улетать, останется лишь воронье с галками, и на душе у людей сделается совсем гадко.

Миновали длинную колонну строительных машин. Одна из них – гигантская, как несколько сцепленных железнодорожных вагонов, грохочущая, похожая на печь какого-нибудь концлагеря, Освенцима или Бухенвальда, стучала челюстями, взламывала шоссе, жадно заглатывала разломленные куски асфальта, тряслась от нетерпения и медленно продвигалась дальше, оставляя за собой влажно поблескивающую черную полосу нового покрытия.

– Настоящий Змей Горыныч, – отметил Аронов, – и пыхтит, и топает, и огнем пышет, и, главное, дело делает! – Он приподнялся на сиденье, с интересом поглядел, как из-под колес назад уползает влажная лента свежего асфальта.

Каукалов по обыкновению промолчал, он осторожно объезжал рабочих. Наряженные в непромокаемые оранжевые жилеты, они сновали вокруг «Змея Горыныча», будто блохи, проворно выпрыгивали с лопатами за ограждение, подгребали кучки горячего асфальта, тут же запрыгивали назад – словом, вели себя так, будто на Минском шоссе не было никакого движения.

В прошлые годы Минское шоссе – в простонародье Минка, – как слышал Каукалов, было забито так, что между машинами не могла протиснуться даже селедка. Особенно по пятницам, когда народ устремлялся за город.