Нина. Таинственный Ник

Нина засмеялась, потом храбро поинтересовалась:

– А сколько вам лет?

– Сорок один.

– Ого! – удивилась Нина, – ну, да, вы же воевали. А Саше моему – тридцать четыре. Только он моложе своих лет выглядит, может, от того, что блондин. Знаете, у него просто прекрасные волосы и глаза замечательные.

Соколовский повернул ключ зажигания, и машина легко тронулась.

– Вы сестре дозвонились? – вернул он Нину в реальность сегодняшнего дня.

Нина доложила обстановку с Надей и заявила, что поедет к ней сегодня же.

– Да вы, я вижу, совсем ожили. Вот что коньяк делает, – проговорил насмешливо Соколовский.

Девушка от изумления пропустила насмешку мимо ушей:

– Так вы дали мне коньяку?

– А вы не поняли? Я с войны привык носить с собой фляжку со ста граммами. Ну, тогда-то, конечно, во фляжку не коньяк наливался.

– Да как бы я поняла? В жизни не пробовала коньяк. А вы что же, всегда вот так пьете?

Соколовский оторвал взгляд от дороги, посмотрел холодно, как он умел, на спутницу и бросил коротко:

– Пью.

– Но это нехорошо, – заметила Нина, немного смутившись: суровый взор и интонация собеседника ее насторожила.

– Вы, Нина Петровна, решили учить меня жизни? Вынужден разочаровать: поздно.

Нина опешила: так резко Соколовский, какого она узнала в эти два дня, превратился в того, которого она знала три года.

Однако то ли коньяк, то ли ее собственная сегодняшняя речь о необходимости говорить откровенно, но что-то придало девушке смелости: Нина набрала воздуха и решительно спросила, повернувшись к Соколовскому и глядя на его строгий профиль:

– Вы, я думаю, сказали неправду: вы не пьете.

– Да, я еще лжец, совсем забыл.

– Но так невозможно разговаривать, – возмутилась Нина, отчаянно расхрабрившись, все-таки, наверное, от коньяка.

– Вот и давайте помолчим.

Колкая фраза, совсем в духе прежнего Соколовского, вконец расстроила девушку – она, внутренне сжавшись, как от удара, вдруг почувствовала себя несчастной, брошенной, обиженной всем светом. Ее отвага улетучилась – Нине захотелось в свою конурку: спрятаться под одеяло и плакать от жалости к себе.

Девушка отвернулась к окну, а там уже мелькали дома улицы Михайловской, то бишь Революции. Скорее бы приехать домой, остаться одной и дать волю слезам!

Однако, пропустив поворот на нужную улицу, они поехали дальше. Нина покосилась на Соколовского, но каменное лицо ее отпугнуло – она ничего не спросила. «Волга» свернула куда-то, катила, шурша, по пустынной улице.