Эльдорадо

Дон Себастьян пал в битве при Лепанто, защищая своего короля и святую Церковь. Мы не можем обойтись с его вдовой, как с какой-нибудь прачкой… Старший брат доньи Терезы близок к Его Величеству. Что скажут при дворе?

Помолчав, он добавил:

– Если донос ложен, и обвинитель просто рассчитывает получить часть имущества? Нас и так упрекают в излишней непримиримости.

– Простите, но о примирении с врагами Церкви не может быть и речи.

– Надеюсь, сеньора д'Альенда неповинна…

– И все же, мы обязаны проверить.

Старший мгновение разглядывал собеседника.

– Итак, брат, вы готовы взять на себя столь тягостный долг?

– Если вы облечете меня доверием.

Старший еще помедлил и, наконец, положил руку ему на плечо.

– Отрадно видеть подобное рвение, брат.

Младший поклонился и направился к двери, однако на пороге был остановлен новым вопросом.

– У нее и в самом деле чудесный голос?

– Она хорошо поет, но плохо говорит.

– Не понимаю.

– Она заикается, когда говорит.

– А когда поет? – быстро спросил старший.

– Нет.

Старший нахмурился.

– Вы правы, донос нельзя оставлять без внимания. В конце концов, на костер всходили люди и познатнее Терезы д'Альенда.

– Если их уличали.

– В том и состоит наша задача, брат, чтобы уличать еретиков.

Младший наклонил голову.

– В моем сердце нет жалости к врагам веры. Как сказал святой Исидор, кого не излечишь лаской, излечишь болью.

– Надеюсь, Господь отдаст всех проклятых еретиков в наши руки… Как отдал Терезу д'Альенда.

* * *

Ну, да, я заикаюсь с самого детства, так что даже имя свое – Тереза д'Альенда – не могу выговорить толком.

Едва мне стоит начать «Т-т-тереза да… да…», как собеседник теряет ко мне всякий интерес.

Мое появление на свет стоило жизни матери, чего отец не простил мне по сию пору и уже вовек не простит. Возможно, будь я ребенком ласковым да веселым, сумела бы завоевать его сердце. Но полюбить слезливое существо, пугавшееся звука собственного голоса – оказалось свыше его сил. Временами мне думалось, что лучше быть немой, чем заикой.

Наверное, я бы и вовсе замолчала, но на меня обратил внимание монах-францисканец, обучавший моих братьев чтению и письму. Когда он высказал желание заниматься со мной, отец пожатием плеч выразил согласие. Сознаюсь, я не встречала человека, упорнее этого монаха.

Я и начала говорить лишь потому, что поняла: в противном случае до конца своих дней обречена буду слышать его фразу: «А теперь еще раз, медленнее, нараспев».