Книга Мерлина

То, что он сотворил с Королем, наполняло его страхом, ему казалось, что он пытается искусственным дыханием оживить человека, пожалуй слишком долго пробывшего под водой. Однако стыда он не испытывал. Ученый и должен без жалости продвигаться вперед, преследуя единственную в мире вещь, имеющую значение, – Истину.

Чуть погодя он позвал – негромко, словно окликая уснувшего:

– Варт?

Никакого ответа.

– Король?

На этот раз он услышал ответ – горький ответ:

– Le Roy s’advisera.

Все оказалось даже хуже, чем опасался Мерлин.

– Давай-ка попытаем счастья еще раз, – попросил он. – Нас ведь пока не разбили наголову.

– Что проку от этих попыток?

– Такое у человека занятие – делать попытки.

– Значит, люди – попросту остолопы.

Старик ответил со всей прямотой:

– Разумеется, остолопы, да в придачу еще и злые. Тем-то и интересны старания сделать их лучше.

Жертва чародея открыла глаза и устало закрыла их снова.

– Мысль, посетившая тебя перед самым моим приходом, справедлива, Король. Я имею в виду мысль о Homo ferox. Однако и соколы тоже ведь ferae naturae: и это в них самое любопытное.

Глаза оставались закрытыми.

– А вот другая твоя мысль, насчет… относительно того, что люди – машины, вот она неверна. А коли и верна, то это ведь ничего не значит. Потому что если все мы – машины, то не о чем и тревожиться.

– Вот это мне понятно.

Странно, но он и вправду это понял.

– Помнишь ангела в Библии, готового пощадить целый город, если в нем отыщется хотя бы единый праведник? И ведь не один отыскался. То же относится и к Homo ferox, Артур, даже сейчас.

В глазах, неотрывно глядевших на маячившее перед ними видение, возникло подобие интереса.

– Ты слишком буквально воспринял мои советы, Король. Неверие в первородный грех вовсе не подразумевает веры в первородную добродетель. Оно подразумевает лишь, что не следует верить в абсолютную порочность человека.

Артур произнес, расплывшись в одной из своих ясных улыбок:

– Да, это хороший сон. Надеюсь, он окажется длинным.

Его учитель стянул с носа очки, протер их, снова надел и внимательно оглядел старика. За стеклами очков поблескивало удовлетворение.