Всё равно мы будем

Кате стало стыдно от своих мыслей. А может, это и есть счастье? И мама, кажется, вполне довольна своей судьбой. А она, Катя? Это же мой женский долг, надо его выполнять. Терпеть надо. Такая вот у него любовь.

– Нельзя наступать на себя, – профессионально поучала ее Римма, потягивая мартини на просторной Катиной кухне. – О своих чувствах надо говорить. Иначе невысказанные эмоции начинают разъедать человека изнутри. Как рак, не дай бог, конечно, тьфу-тьфу-тьфу. Ферштейн?

– А если мои чувства никому не нужны? – спросила она тогда.

– Нужны, – покровительственно, как ей показалось, ответила Римма. – Тебе нужны. Тебе, а не кому-то там. Отношения – это когда вы можете рассказывать друг другу обо всем. А иначе зачем?

«Тебе хорошо говорить», – привычно подумала Катя. Но вслух ничего не сказала, боясь обидеть подругу, у которой не было ни мужа, ни детей. И при этом – вот странность! – Римма не то чтобы не чувствовала себя несчастной, а наоборот, сияла радостью и удовольствием от жизни.

С каждой выпитой чашкой удивительного чая Катя проваливалась в свои воспоминания и вспышками, как кадры клипа, перед ее внутренним взором проносились сцены из жизни и болью отзывались во всем теле. Ее ломало и крючило, спина ныла, как будто только сейчас Катя осознала, какой тяжелый груз она несет. Сколько прошло времени, она не знала. Ее тошнило этими воспоминаниями.

В какой-то момент картинки прекратились, и наступила пустота.

Экран был чист.

Бытие раскрылось перед ней, как будто обняло. И не осталось ни Кати, ни стариков, ни пещеры, ни тьмы, ни света, ни любви, ни боли. Она сама – была, это определенно. Но была не прежней Катей, преподавателем университета, ученым-японистом, замужней женщиной, несчастливой в браке, матерью двух дочерей… Она больше не знала, кто она. Единственное, что она знала – она есть. И ее новое «Я» вмещало в себя все: и ее саму, и стариков, и пещеру, и тьму, и свет, и любовь, и боль.

Тишина долго звенела, а то, что раньше было Катей, просто созерцало.

В этой тишине и пустоте она внезапно услышала свой собственный далекий, но твердый голос:

– Я так больше не хочу.

И открыла глаза.

– Не хочешь, не живи так. Все в тебе. – Ей показалось, что старик заговорил, хотя губы его, сомкнутые в полуулыбке Будды, не разжимались.