Одинокий. Злой. Мой

Как это, внимание – и не ему, а чужому пацаненку.

– Не переводи тему, – покачал головой Виктор; сейчас он напоминал психотерапевта, который слушал пациента. – Мне нужны твои воспоминания, а не Злата.

– Да. В общем, наше приятельство продолжалась месяца два или три. А потом отец позвал меня к себе в кабинет. Как сейчас помню, он спросил, хочу ли я посмотреть, над чем он работает. Конечно, я обрадовался такой возможности. До этого отец в свои дела нас не посвящал. – Платон вдохнул чуть больше воздуха; в горле начало першить.

Он отпил коктейль и поморщился. Тот оказался жутко сладким, приторным до ужаса. Сахарный сироп с алкоголем – отвратительная смесь. Виктор, между тем, почти приговорил свою порцию. Бес шумно всосал воздух через трубочку, заслушавшись.

– Приятного аппетита, – сказал Платон, ненадолго отвлекаясь от воспоминаний.

– Ты продолжай, не отвлекайся, – нетерпеливо махнул рукой Виктора. – Так чего там хотел твой папочка?

В его взгляде застыло гигантское желание услышать продолжение.

– Ты можешь хотя бы так демонстративно не жрать?

– Не-а, не могу, – смущенно улыбнулся Ковтун. – Я люблю смаковать эмоции. Уж прости, какой есть. Ты сам знал, на что соглашался. Напоминаю: Серп предложил помочь ему в каком-то деле.

– Скорее – посмотреть, а не помочь, – исправил Платон. – Отец искал способ управлять сущностью нечисти. До этого он только изучал теорию, а теперь собирался впервые на человеке… точнее – на оборотне.

– На Марке?

– Да. Он собирался по собственному желанию контролировать его превращения в оборотня и обратно.

Виктор понимающе кивнул.

– Ты согласился?

– Разумеется. Я не настолько сдружился с Марком, чтобы всерьез переживать о нем. Да и разве отец мог обмануть? Я считал его почти богом.

– И что случилось?

– Я присутствовал при том эксперименте. Марк плакал и просил меня его отвязать, а отец… отец сказал смотреть и впитывать информацию. Он назвал это первым моим шагом к науке.

Говорить стало почти невозможно. Застарелая тайна, которую Платон считал давно забытой и малозначимой, ударила по нему сильнее, чем ожидалось. Испуганный взгляд мальчишки встал перед глазами Платона. Его тихое «не надо» и «мне больно».