ВедьМы, или 300 писем о Любви. Книга 2

Кровавая расплата расписана четырьмя углами по листу, разбросана землёю могильною по нужным местам и проявлена на свет сквозь тьму непримиримую.

Не вернуть молодца злодейке, но проигрывать она не желает…

Трава кровью орошённая, распутье дорог, кресты перекошенные на один приворот другой ложится: от жадности обладания к уничтожению, от сетей к капкану убийственному, безжалостному, от присушки к наговору лютому, смертельному.

Воля зачёркнута жирной чёрной линией траурной. Жизнь склонила послушно голову.

Не тебе одному, Алёшенька тяжёлый крест нести и расплачиваться за легкомыслие и безрассудство, за лихую голову и игры молодецкие.

Приворот на смерть лютую, как яд, в кровь впрыснутый, нет от него спасения и нет никакого убежища.

И ничто от расплаты не спрятало, ни свадьбы роскошной пение, ни жены молодой признания, ни друзей обещания верные… Чёрной лентой незримой и прочною опоясало, окружило со всех сторон; до корней, ветвей и росточков добралось проклятие злобное.

Не родившись на свет погиб первенец твой и жена от горя горького позабыла свои обещания, стала вдруг чужой и холодною. И в семье наступили тяжёлые дни: не срастается и не сходится, ни в делах, ни в работе; удача ушла, грубо хлопнув дверьми на прощание.

И друзья отвернулись, и выцвели дни, разбросав по асфальту листочки, только ветер сухой и в душе пустота, словно осень в неё поселилась.

И отец твой, Алёшенька, под клеветой подлецов и завистников жадных, под судом, в прочной клетке железной сидит и томится от мыслей тяжёлых.

Стая близких, родных, как зимой вороньё закружила, взвилась над поместьем.

Каждый день, как укор, каждый взгляд, как упрёк; ветром карточный домик разрушен.

Не чужая игра у порога судьбы, это прошлых шагов отраженье и в глазах у зеркал замирает слеза, предвещая развязку событий.

Как-то осенью поздней большой особняк растревожил звонок посторонний и Алёшина мама спустилась во двор; она сына домой ожидала, но открыты ворота, слышны голоса свет горит в гараже и в сарае.

Но тревога застыла калёной иглой где-то в горле, в груди и затылке. И разбилась о сердце на тысячи брызг, ослепленная выстрелов стаей. Не успела подумать. Сознанье, как тень… Сын? Стреляет? Кто там, за стеною?

Охнул сильный удар мысли разом отняв, тьма укрыла плащом своим плотным.