ВедьМы, или 300 писем о Любви. Книга 2

Эти женщины…

Ах, какие же обманчивые игрушки слабость и беззащитность! Претворяются пушистыми, белоснежными котятами, робко забившимися в угол комнаты при свете дня, но стоит ночи швырнуть на землю свои мрачные сети, как загорятся адскими красными огоньками глаза котят-дьяволят, зашипят они и зацарапают острыми когтями по холодному полу и по заблудшей душе.

Ни первая, ни вторая, а может быть и ни третья: попробуй посчитай, вычисли всех их обнадёженных и лишённых. Тем у кого в сердце потёмки не вырвать свет на волю, не забыться в любовных обещаниях и неукротимых желаниях тела.

Это только прикрытие, плотная штора театрального одиночества, а за ней точный расчёт и бесспорный выигрыш… Сатанинская шахматная партия. Они никогда не проигрывают, когда в их руках чёрные, тем более, что белыми уже давно никто не играет.

Сладко спать с чужою женою, нежною и покорною; белые руки змеями по широким плечам и шее… Поцелуи клубничные дразнят и опьяняют. Острый нож любви вонзается в сердце мукою, но месть женская ранит больнее перед горькой разлукою.

Мягкая постель, страстные объятья, чёрные заклятья: – Ворон вороной, чёрною травою и красною землёй, закружи, завьюжи, красавца молодого приворожи… Зелёные глаза, огневая гроза, притяните, привлеките, вечной клятвою свяжите… Это ни шелест опавших листьев: слова заговорные, как река бездонная, холодная и ненасытная, пожирающая волю и сознание, оплетающая стальной паутиною.

Но Алёшенька не знает, не ведает, не чувствует, не верит; жизнь его идёт по-прежнему… Много денег мало доверия, мало друзей много врагов, много силы мало воли…

Горькая вода огненная успокаивает лишь на время, дурманя сознание.

И в самом сердце засела иглой раскалённой злоба лютая, необъяснимая на весь род человеческий, на всех этих баб, на всю эту жизнь… Всё опостылело и надоело.

Но не знает парень горемычный, что это ни грусть лихая, ни болезнь неизлечимая, а приворот бывшей его любовницы суд свой вершит над ним, ломая и калеча жизнь его и всё сильнее затягивая узлы сетей своих…

Не побежал, не вернулся, не упал на колени, не стал прощения просить у коварной злодейки, лишь всё больше грустил и отрекался, уставая от борьбы постоянной и бессмысленной.