Бог любит Одессу

– Самое поразительное, что я – отставник, не имеющий возможности входить в здание СБУ, знаю, в чем твое задание и куда ты направляешься. Тебя это не удивляет?

– Ты это к чему?

– К тому, что его могут знать и другие, не только твое начальство.

– Не бери в голову, это задание учебное.

– Э, не скажи, конечно, и в советские времена такие штучки делали, но о них далее бюро обкома партии информация не выходила. Причем в любом случае, и если удавалось провести операцию, и если не удавалось.

– Что же изменилось на сегодня?

– Многое. Если раньше те, кто выигрывал, получали благодарности, а проигравшие их просто не получали, то теперь игры идут реальные. На носу выборы. И акция, которую ты считаешь учебной, может быть использована одной стороной против другой. И я не хотел бы, чтобы тебе свернули там шею, несмотря на твои разряды по каратэ.

– Каким образом?

– Дадут обрезком трубы по загривку, жить будешь, но со службой придется расстаться.

– Мрачные перспективы.

– Зато реальные.

– И ты не даешь мне шанса?

Но отец продолжал, пропустив мимо его ироничное высказывание.

– Но еще хуже, если ты сделаешь это и не сможешь быстро уйти оттуда. Ребята могут и похоронить тебя. Причем сделают это они не своими руками, а руками одесских жуков.

– Батя, ты преувеличиваешь.

– Нет, скорее всего, преуменьшаю, поскольку игра идет на большие деньги.

– Но я-то к ним никакого отношения не имею.

– Это ты так считаешь.

– Хорошо, пусть будет так. Что же мне делать?

– Выполнять поставленную задачу, но с определенным процентом корректировки. Во-первых, ты поедешь в Одессу не из Киева, а из другого места, даже я не буду знать. Лучше, чтобы ты въехал на Украину, тьфу, в Украину из-за границы.

– Хорошо.

– Во-вторых, установочные данные, под которыми ты выступаешь, конечно, уже засвечены, я подготовил тебе паспорт на другую фамилию. И, наконец, объект для диверсии выберешь сам.

Павел Алексеевич

Павел Алексеевич Насокин, мужчина в возрасте чуть за пятьдесят, сел в поезд Москва-Одесса. Несмотря на летний сезон, вагон был полупуст, а в купе, кроме Насокина, больше никого не было.