Завтра были девяностые

– Но если смерть – результат чьих-то действий? Противоправных, например?

– Ну давайте всех волков расстреляем – они зайцев поедают, – а потом за людей примемся. Одни вегетарианцы останутся. Не так тесно будет.

Полемический запал, тонизировав нервную импульсацию, оживил и омолодил Зелинку, преобразил обычно устало-нежный взгляд скучающе-грустных серых глаз.

И Ирина Зелинка была права. Рвущийся из мира эволюционно возникших и наследственно обусловленных поведенческих структур, из мира рефлексов и эмоций – в неуют смещённого сознания единственный представитель семейства людей человек, хищник, вынужден (под гнётом возрастающих потребностей) отказать другим стабильным единицам, в том числе – животным, в наличии у них способности мыслить и рассуждать, благо речью они не владеют, и обращаться с ними по собственному усмотрению.

Однако Арсову Зелинка казалась не хищником, а… приманкой, скорее. И он, почти не слушая её, думал о том, что покусав зарумянившиеся мочки её ушей и высохшие губки, он не чувствовал бы себя лежащим в чужой несвежей постели.

Ирина Зелинка, между тем, говорила, что всё нелепое, бесполезное и случайное должно быть отброшено, чтобы под свалкой не было похоронено то, что целесообразно. И это – неотвратимо необходимо. Объём неистраченной энергии страстей велик, но это не может продолжаться бесконечно долго, стремление к равновесию – вечно.

Арсов посмотрел в окно на бредущую за детской коляской молодую женщину в зелёной кофте и чёрной юбке, бордовых туфлях и голубых носках, и ему подумалось, что рудокопы прошлых веков тачки свои толкали более грациозно.

«На свалку везёт», – мелькнуло.

– Теперь понимаю, Ирина Степановна, что беседа с вами будет очень полезна. Полезней, чем мог предположить, – сказал Арсов и предложил: – Расскажите ещё что-нибудь о Зудитове. Что он был за человек? Чем жил? Как относился к друзьям? Как относился к женщинам, к родственникам и просто знакомым?

– Да ко всем относился как обиженный ребёнок, жалкий и беззащитный.

Правда, скрывал это. Но всё равно у него был такой вид, словно пятнадцать лет – в одной квартире с тёщей. Знаете, он из тех, кто всю жизнь хотят чего-то доказать. Которые верят, что во всех заложено поровну, что всего можно достичь. Только бы подножки не ставили. И всё рвался в заповедники для привилегированных. А ему бы – тренироваться, простите, в самодисциплине и самоограничении, вырабатывать скромненькие потребности и радоваться солнышку да зелёной травке.