Милицейская сага

Деликатную… А ну все цыц!

Он сделал «стойку». Через стену донесся приглушенный хриплый крик Лисицкого и вслед за тем грохот падающей аппаратуры.

– За мной! – Рябоконь первым бросился к лаборатории.

Когда он, а за ним остальные, подбежали к двери, она распахнулась от сильного удара изнутри. И при свете тусклой лампочки все увидели, что в дальнем углу среди развалившихся коробок лежит придавленный свалившимся фотоувеличителем Тариэл и, подрагивая распустившимися от ужаса разбитыми губами, затравленно смотрит на сбежавшихся людей.

– Мразь! Я ж предупреждал, что пасть порву! – перекошенным ртом прохрипел он, обращаясь почему-то к прибежавшим внештатникам.

– Так, все ясно! – громогласно сориентировался Рябоконь. – Прошу понятых поближе. Перед вами в углу лежит статья сто семьдесят четвертая УК Российской Федерации – попытка дачи взятки должностному лицу.

– Какая ука? Чего говоришь?

– Уголовный кодекс, – безжалостно отрезал Рябоконь. – От трех до восьми лет.

– Зачем пугаешь? Какой ука? – пытаясь подняться, бормотал Тариэл. – Забыл деньги в сигаретах. Петрович говорит: дай сигарету. Даю пачку. Бери, не жалко. Почем помнил, что там мелочь?

– Забыл?! – Лисицкий яростно подался вперед, и Тариэл, совсем было выкарабкавшийся из угла, кулем шлепнулся на насиженное место. – Ты не про деньги забыл, ты про советскую власть забыл. Авторитет органов подорвать пытался.

– Если и нет, любого выкину, но для этой мрази освобожу, – решительно пообещал, выбегая, Рябоконь.

Тариэл больше не пытался подняться. Всего час назад был он при деньгах, независим, с новой подружкой собирался «сгонять» в Сочи (школьница, правда, но больно бойка). А теперь возникло из ниоткуда и колотило в мозгу липкое, в проржавелых металлических прутьях слово – «камера». В глазах его застыл безнадежный ужас.

Стремительно ворвался Рябоконь.

– Все в порядке, – успокоил он вытаращившегося Тариэла. – С посадочными местами в изоляторе теперь трудно. Но для тебя «выбил». А ну подымайся, скот, не на Ривьере!

Тариэл тяжело поднялся и грузно возвысился над низкорослым Лисицким. Вид его после лежки был более не безукоризнен. Он провел языком по распухшей губе и, ощутив вкус крови, обрел утерянный дар речи.

– Николай Петрович! Сергей Васильевич! Поговорить хочу.