Под опекой

Владимир это прекрасно понимал и не шел на сближение дальше определенной черты. Перед ним существовала граница, которую он не собирался переходить. Владимир не хотел выслушивать горькие воспоминания, говорить о покойниках, поминать их каждый год. «Моя квартира – не погост», – напоминал он всякий раз, когда его подопечную тянуло на кладбищенскую лирику. Владимир – всего лишь старый друг ее семьи, семьи, которой больше нет. Остался лишь реликтовый след – Татьяна. Девочка помнила Владимира с ранних лет. Он заглядывал ненадолго в гости на Новый год или на день рождения Таниного отца, дарил что-нибудь, раз-другой поднимал девочку на руки и уходил.

Он тогда был очень занят, его дело только набирало обороты.

– Не хочешь еще раз убедиться, хорошо ли выставляются твои книги? – настаивала Таня.

– Не мои, а моего издательства, – спокойно поправлял Широков. Теперь, когда дело было поставлено на рельсы, Владимир мог себе позволить в свободное от работы время почивать на лаврах.

– Так пошли.

– Я сыт по горло этими книжками, – улыбнулся Широков.

Мясник тоже вряд ли захотел бы провести единственный выходной в мясном отделе супермаркета.

– А кто сейчас самый популярный автор? – не отступала девочка.

– А, одна американка, автор литературы для юношества. Ее книжки – взрослые комплексы, замаскированные под подростковые проблемы. А называются как-нибудь вроде «Королевство Феникса» или «Башня тумана», – вяло рассуждал Широков. Ему снова становилось скучно. Кажется, он уже сотый раз за день обсуждает эту тему.

– Ты не хочешь разговаривать? – насупилась Таня.

– О чем ты, Кроха? – с недоумением поглядел на нее Владимир. У него был цепкий, проникающий взгляд, словно два острых крючка для рыбной ловли. Соскочить с них было болезненно трудно.

– Мне просто интересно, как ты работаешь.

– Как работаю или с кем? – взгляд Широкова еще более заострился. – Хочешь, чтобы я раздобыл для тебя автограф? – Таня свободно выдохнула:

– Нет, если честно, автограф мне не нужен, – протянула девочка.

Она успокаивала себя тем, что в мелочах говорила правду, хотя сознавала, что в целом – лжет. Откровенно признаться себе в этом Таня боялась, у ее совести был чуткий сон, и чтобы ее не разбудить, девочка пыталась и саму себя убедить в своих честных и добрых намерениях. – Но я хотела бы с кое-кем познакомиться, – лукаво улыбнулась четырнадцатилетняя девочка. Она и сама удивилась этой улыбке, заметив свое отражение в витрине книжного магазина.