Любовница капитана

 – Раз написал, значит, никуда этот капитан от меня не денется. Я хочу сейчас к сыну, а не к нему.... Но как же быстро разносятся по Парижу слухи! Не успел Эмманюэль уехать, как об этом знает куча людей».

В тот вечер я заснула только после того, как по совету мужа, не привлекая служанок и Кантэна, перенесла драгоценности в тайник.

4

В понедельник утром 13 июля над Парижем, как и прежде, клубились столбы дыма. Заставы все еще полыхали, особенно пострадала Севрская, связывающая город с Версалем. Синее летнее небо краснело от отблесков пламени и затягивалось темной пеленой, слегка светлеющей у самого своего верха и угольно-черной внизу.

Обратив взор на запад, можно было заметить и над заставой Сен-Клу не меньшее темно-алое зарево.

На улицах, прилегающих к заставам, было полным-полно пьяных. Вино и ром лились рекой, благодаря разрушению таможен их ввозили теперь без пошлин. Те бродяги, что еще держались на ногах, подходили к редким королевским гвардейцам, которые ни во что не вмешивались и не защищали заставы, и уговаривали их «присоединяться к третьему сословию».

–– Мы протестуем против отставки Жака Неккера, – провозглашали они.

Эта отставка была у всех на устах. Казалось даже странным, что скучный и постный женевский банкир вызвал у людей столько эмоций и стал им страх как нужен – причем именно тогда, когда король вполне осознал его беспомощность в борьбе с нехваткой хлеба и отправил в отставку. На его место был назначен пожилой, но деятельный Фуллон, тот самый, с которым я в начале мая ехала из Версаля в Париж, и такое назначение казалось мне чрезвычайно разумным.

Понятное дело, что руководить делами должен энергичный и принципиальный человек, а не невнятное нечто, подобное Неккеру… Но моего мнения, разумеется, никто и не думал слушать: отставка Неккера, как по мановению руки какого-то закулисного дирижера, выплеснула на улицы столицы толпы оборванных злых людей, и этот страшный и мощный людской поток двигался сейчас по направлению к Пале Рояль и Ратуше.

На мне было простое светло-серое платье, скромная шляпка с прозрачной вуалью; я не надела ни одного украшения, если не считать крошечных золотых сережек в ушах и серебряных пряжек на туфлях. Меня никто не узнал бы в этом наряде. Но это не очень помогло: уже на улице Шартр толпа оборванцев взяла меня в тиски и заставила двигаться в общем потоке. Придерживаться собственного маршрута не было никакой возможности. От криков можно было оглохнуть.