Обезглавленный девиант

А он редкостный… Блюститель инструкций. Хоть подростню и терпеть не может, а против инструкции не попрёт. Следит яростно, чтобы никто не вспарывался, не травился, не пропадал и не мыл ладошками писсуары.

– Неужели там нет больше нормальных работников? Темнишь, парень, – улыбнулся Плиннер, обернувшись. Во взгляде его сквозил холодный металл.

– Есть, – после некоторого раздумья ответил Водкин. – Что-нибудь придумаю.

– Ты уж придумай, – бросил Романовский. – Не разочаровывай меня.

– Завтра заезд. Как раз присмотрю там кого-нибудь.

– Почему нельзя присмотреть кого-то из тех, кто уже есть? – не унимался Романовский.

– Потому что старые уже примелькались. И воспитателям, и Костылёву, и самому Карлу Марковичу, – огрызнулся Водкин. – Проблемы будут.

– Тебе виднее, конечно. Но на следующей неделе уже должен быть результат, – заметил Плиннер. – Всё понятно?

Водкину всё было понятно, и он ничуть не собирался спорить. Конечно, ему зудело сказать что-нибудь поперёк, чтобы эти две престарелых скряги с эго, раздутым до размеров Африки, заткнулись и не смели ему указывать, но ничего сколько-то приличное ему в голову не приходило.

Его подростковая взрывчатость зачастую мешала коммуникации не только с персоналом приюта, но и с его обитателями.

– Если бы у вас был собачий приют, вы бы могли сказать, что они погибли от голода или замёрзли, – рассмеялся Романовский, словно подумал о чём-то похожем. – А теперь ломай тут голову, да?

Водкин промолчал и в этот раз. Ему расхотелось ехать к элитным проституткам и дорогому алкоголю, чтобы «выходнячить», как двое других его знакомых.

Друзьями их нельзя было назвать, конечно… Водкин чувствовал себя всё чаще придворным шутом, и его это ужасно бесило.

В город они приехали к полудню, и Водкин окончательно исхмурился.

– Останови здесь, – бросил он Романовскому, когда они ехали мимо «Театра высокой игры Евгении Серебренниковой». Большое светлое здание с просторными окнами, выходящими на солнечную сторону.

Летом, наверное, там непереносимая духота, но весной или зимой там поистине хорошо. Водкин так предполагал. Театры не любил. Как и фильмы. Он вообще ничего не любил. Даже себя.

Романовский удивлённо вскинул брови.

– Ты с нами не поедешь сегодня?!

– Нет. Что-то устал.

– Вот тряпка, – буркнул Майор, но стал спешно притормаживать. – Иди простынку смени, малец.

– И тебе удачи.

Как только Водкин открыл дверь, чтобы вылезти, Плиннер обернулся тоже.