Роза и кинжал

– Просто чай с молоком, медом и мятой. Ты говорила, папа ничего не ел несколько дней. Решила, это поможет, – пожала плечами Ирса.

– Отличная идея. Мне следовало самой об этом подумать.

– Не будь к себе строга, ты и без того сделала более чем достаточно, – заявила сестра с рассудительностью, удивительной для своих четырнадцати лет. – Баба? скоро очнется. Я… я это знаю. – Она закусила губу, в голосе не чувствовалось уверенности. – Для исцеления ран требуется покой. И время.

Шахразада ничего не ответила, разглядывая руки отца.

«Что он делал в ночь бури? – задалась вопросом она. – Что натворил?»

– Тебе и самой следует поесть, – прервала мысли сестры Ирса. – Ты хоть сумела перекусить после того, как приехала вчера поздно вечером? – И до того, как Шахразада успела хоть что-то возразить, схватила ее за руку, вздернула на ноги и потащила за собой из шатра к барханам неподалеку.

В густом, как суп, воздухе пустыни витали ароматы жарящегося мяса.

Шахразада с любопытством рассматривала поселение бедуинов прищуренными глазами. Вокруг царила суматоха. Люди, в большинстве с улыбками на лицах, сновали туда и сюда, перенося с места на место корзины с зерном и другие продукты. Дети выглядели счастливыми, хотя нельзя было не обратить внимание и на тревожные знаки: лежащее в тени на дубленых шкурах разнообразное оружие – сабли, топоры и стрелы.

Подготовку к грядущей войне.

«И заберу тех жизней тысячекратно», – вспомнились слова проклятия.

Шахразада напряглась, но потом расправила плечи, не желая обременять сестру своими заботами. Эти заботы могли решить только люди с особыми талантами.

Такие, как Муса Сарагоса, маг из Храма огня.

Потребовалось значительное усилие воли, но Шахразада отодвинула мрачные мысли о нависавшем смертельном проклятии в дальний угол души, когда они с Ирсой подошли к самому большому шатру, разбитому среди скопления других, поменьше. Обиталище шейха выглядело величественно, несмотря на заплаты на полотняных стенах всевозможных цветов и оттенков, выгоревших на солнце. Сверху развевалось знамя. Часовой в груботканой накидке загораживал вход.