Неприличный диагноз

– А ну дыхни, сволочь…

– Ну, все нормально вроде, жить будет, – обрадовался народ и начал потихоньку расходиться.

Дядя Миша, понятно, тоже сначала обрадовался, но, увидев, как засверкал Машин глаз и как напружилась ее грудь, слегка приуныл и на всякий случай отошел подальше, чтобы не получить ненароком по щам.

Баба Маша, войдя в дом, ничего не сказала по поводу наполненного первачом стакана, но зато так пронзительно кашлянула в кулак, что дядя Миша, сделав из тетрадного листа воронку (не выливать же), мигом сцедил то, что, увы, не успел употребить, обратно в бутыль.

– Иди картоху окучивай, супостат, – только и прошипела баба Маша, словно Зевс, испуская взглядом молнии. Но ничего, впрочем, больше от нее и не требовалось.

Ближе к осени, как с нетерпением и ожидалось дядей Мишей, энергетический запал у бабы Маши снова стал сходить на нет.

Потихоньку жизнь возвращалась на круги своя. Сначала во двор из сарая был извлечен мопед, а еще спустя неделю у дяди Миши забрезжил подходящий повод – Успение.

Накануне наступления повода печальная и тишайшая баба Маша по сложившейся традиции покорно отнесла в чулан стандартный праздничный набор – три банки с огурцами, две фляги первача и ведро.

Отнесла и, обессилено прислонившись спиной к двери, скорбно задумалась: «Ох, горька ты, бабья доля. Вот сейчас закатится ее ясно солнышко на три недели кряду в «навигацию», и кто тогда картоху копать будет. Двадцать соток картохи как-никак – это вам не шутки. Потом осень наступит, дожди зарядят, превратив поле в непролазные хляби, пропадет, как пить дать, картоха.

Раздумья прервал далекий раскат грома, который свидетельствовал о том, что сейчас над деревней начнется очередная грозовая свистопляска.

– Кстааати… а ведь это мысль. Надо только найти место побойчее!

Когда она окончательно решилась, то откопала в сарае среди хламья палку какую-то подлиннее и отправилась навстречу грозовым всполохам.

Бабы соседские, конечно, удерживали, увещевали как могли, у виска крутили. Да куда им.

Пока баба Маша шла заклинать молнии, ее ненаглядный успел приговорить три стакана и, впервые за лето, был на седьмом небе блаженства.