Дороги скорби

Не думайте, что сможете понять замысел кошки или же кусающей её блохи. Не думайте, что вам доступно понимание замыслов Господа или Диавола. Нам, людям, – он говорил медленно, – доступно лишь понимание собственных мыслей, замыслов и реже поступков. И то не всегда.

– Проще говоря, Лу-ух поступил так потому, что поступил?

– Именно. Действие свершилось. Его жизнь стала дровами в костре новой жизни. Человеческой. Сила его жизни разожгла потухший костерок…

– Я понял, – перебил я Генриха. – Но все равно… Глупо.

– Может, да, а может, и нет. Лу-ух прожил многие сотни лет, и, если уж решил поступить именно так, значит, на то были свои, не понятные для нас причины. К тому же Лу-ух дал слово.

– Хорошо. Мне нравится про слово. Редко такое встретишь, чтоб, пообещав, шли до конца.

– Это все, что вы хотели узнать?

– Нет, – ответил я, – далеко не все. И более того – свой вопрос я пока так и не задал.

– Я жду, не томите.

– Как вы вышли на то, что Волдо и есть Ян?

– О! Я рад, что ты спросил! Волкер, я ждал этого вопроса! – Генрих Чайка захлопал в ладоши и чуть было не выпал из седла, но, успев вовремя ухватиться за луку, удержал равновесие.

 – Глупо бы вышло, упади я в грязь и…

– Лошадиное дерьмо, – я помог ему договорить. – Что вас смущает?

– Не припомню, чтобы кто-то ехал впереди нас.

– Нет, тут вы ошибаетесь, профессор Чайка. Вы еще спали, когда мимо нашего лагеря проехал всадник.

– Я вижу на вашем лице ухмылку. Что вас так радует?

– Я говорил вам о своем деликатном дельце, по которому я еду в Чадск.

– Ох. Тот господин едет с дурными вестями, думая, что вы их уже сообщили?

– Именно, – произнес я. – Именно так, друг мой. Не мне сегодня быть битым. Не мне, а этому подлецу Хеймо. Он же, пес сутулый, поехал поглядеть, как меня будут наказывать.

– А вы хитрый лис.

Но я уже не слушал Чайку и не особо-то глядел на дорогу. Я живописал себе картину, как Йохан въезжает на постоялый двор, в котором остановился господин, имя которого я унесу с собой в могилу, и скажет: «Ну что, братец мой Барт.

Поди, уже слыхал о том скандале, что приключился с твоей блудливой женой и сыновьями заморского купца? Ох и стонала она той ночью. Ох и горькие слезы лила на следующее утро». Услыхав это, Бартоломью, скорее всего, опрокинет стол, за которым будет в тот час сидеть, и проломит Йохану череп. Так и будет, но с моим недругом Йоханом, а не со мной.