Юродивый Эрос

 – Где здесь телефон?

– У менеджера, – Ален с торопливой готовностью кивнула в сторону входа в Склеп.

Палермо звонил, наверное, вечность. Мы жгли взглядами его чуть согбенную спину, торопили мысленно и вслух: «Палермо, что ты там тормозишь?!»

– Ну что? – с напускным равнодушием – слишком напускным – спросил я. Первым спросил.

– Нет его. Мать говорит, в Харьков уехал. Завтра рано утром возвращается.

– Ну и слава Богу! – с облегчением вздохнула Ален.

– Ты думаешь, он тебя слышит? – не удержавшись, ехидно заметил Кондрат.

– Не богохульствуй, понял! – вновь заводясь, рыкнул я.

– Достали вы меня, – отмахнулся Кондрат; затем нехорошо сузил зрачки. – Вижу, Эрос, ты уже успел забыть…

– О чем? – я не решался взглянуть ему в глаза – знал, что он сейчас скажет.

– Как же ты быстро отрекся от двух богов. От таких разных богов.

– Сволочь! – я схватил Кондрата за грудки, но уже в следующую секунду Палермо оказался между нами.

– Пойдем выпьем, – он хрипел, как испорченный телефон.

Мы изрядно набрались в тот вечер. По-моему, даже не заплатили за последнюю бутылку портвейна – вслед нам какой-то мудак выкинул из кафе сумку Ален. Сумка сплошь была в бордовых пятнах, от пятен мерзко несло сивухой… Ален стало дурно тут же рядом, на троллейбусной остановке. Ален так дико рвало, что бабки, в столь поздний час еще торговавшие семечками, не рискнули вякнуть в ее адрес. Кондрат, платком вытерев ей лицо, увез домой на такси. Сволочь, он так и не открыл тех дребаных наручников!

Палермо сильно шатало, мне мерещился в каждом встречном парне мертвый Проун.

– Что ты об… всем этом дум… думаешь? – едва ворочая языком, сказал Палермо.

– Говно, – просто ответил я, пьяным взглядом всматриваясь в ночную даль. Черт, кого я там хотел подогнать?

– Ик, и мне не нравится, – икнул Палермо и обреченно покачал головой. Ну точно китайский болванчик.

– Не знаешь, чего Андрюха в Харьков подался? – зачем-то спросил я.

– Мать его сказала, на Барабашовский рынок, за дубленками – себе и сестре.

– Все равно с деньгами поехал, – автоматически вывел я.

– Что значит, с деньгами? – Палермо уперся в меня хмельными очами. На моих глазах взор его неумолимо трезвел и гас, подобно всем звездам мира, что потухнут через четыре часа, на рассвете. Тогда – я вспомнил – приходит из Харькова поезд.

– При чем тут деньги? – давно все поняв, повторил Палермо.