Крылья нетопыря. Часть II. Трон из костей

В таком случае сын переставал быть членом семьи, терял все родовые титулы и изгонялся со двора до конца дней. Всем родным отныне запрещалось иметь с ним дела или даже разговаривать. Но сейчас отказать отцу в поддержке он всё ещё мог.

Правда, зная крутой нрав Велюры Твердолобого, одним изгнанием дело бы не обошлось. Добронрав, конечно, боялся остаться без родных, пусть они никогда и не были ему близки. Тогда боялся. Но ещё парень отлично знал, что во гневе отец не знает меры, и неизвестно, чем всё это может закончиться для всех остальных.

Например, для мамы.

– Чту своего отца больше самого себя, сильнее матери, как того завещал Господь наш Всеблагой. Отца сильнее чту лишь Создателя нашего единого и неделимого, великого и Всеблагого, – этой фразой сын признавал власть отца над собой и отдавался в его полное распоряжение. После такого ответа сын уже не имел права на свободу воли. Во всяком случае, пока не будет до конца исполнена воля отца.

Велюра довольно улыбнулся. Он медленно подошёл к Любиме и резко развернул её спиной к брату.

От неожиданности девушка едва не упала. Чтобы устоять на ногах, она была вынуждена взмахнуть руками для баланса, и Добронрав успел рассмотреть покрасневшее и опухшее от слёз лицо. А ещё лиловый след от ладони на правой щеке.

– Ты накажешь её, как того требует обычай, – вколачивая каждое слово, как гвоздь, сказал отец. – Как положено наказывать тех, кто опозорил свой род.

У парня затряслись руки. Он едва повторно не растянулся в луже от потрясения.

Добронрав в ужасе посмотрел на сестру. Перед ним, сгорбившись, стояла тоненькая, хрупкая девушка. Мальчишка видел, как сквозь промокшую до нитки ткань проступают острые позвонки.

Это была Любима. Та, что всегда относилась к Добронраву теплее всех остальных братьев и сестёр. Та самая, кто не выболтал отцу, что боярич спутался с сирин и голосил на весь город, когда с ней летал.

Меньше всего Добронрав хотел видеть на этом месте её.

– Ну, чего ты ждёшь? – выпалил Велюра.

Толпа хранила молчание.

Добронрав с ужасом смотрел на сестру. Его лихорадило так, будто это она должна сейчас дать ему две дюжины плетей – именно столько полагалось тем, кто опозорил свою семью. Ещё могли изгнать из рода, но Добронрав надеялся, что хотя бы эта участь минует Любиму стороной. Ей и так, после двадцати четырёх плетей, полученных при всём честном народе, едва ли светило теперь выйти замуж.

Из-за какого-то поцелуя.