Путь ко спасению

– Атеизм придумали евреи, чтобы в паспорте не писать «иудей», – твердо сказал господин полицейский – как припечатал. – Цель выезда из резервации?

Шуйга побаивался отвечать на этот вопрос: скажи иначе, чем указано в «подорожных», – обвинят в обмане; скажи, как записано, – будет выглядеть оскорблением. И не религиозных чувств вовсе, а гордости за умение писать.

– Проведение наземных испытаний многоканального сканирующего устройства среднего разрешения с конической разверткой, – кротко выговорил Шуйга, не уточняя прочих характеристик прибора, которые требовалось указывать в «подорожных».

Он ошибся: господин полицейский дежурный вовсе не оскорбился – удивленно приоткрыл рот и переспросил:

– А это чё такое?

– Это для спутников, погоду определять, – мягко пояснил Десницкий. Пожалуй, Шуйга бы не сумел сказать так коротко, емко и понятно. И без высокомерия…

Дежурный с восторженной улыбкой покачал головой, и с его лица исчезло презрение к обладателям синих паспортов – наверное, в детстве он хотел быть космонавтом.

Побои, нанесенные воспитаннику приюта, не взволновали представителя детской комнаты – госпожу полицейскую. Или госпожу полицейского? Как ни поверни, выходило очень и очень двусмысленно, а потому Шуйга избегал обращений. Госпожа была мордастой бабой и походила на Илью Муромца даже больше, чем Десницкий. Вместе с портретом регента над ее столом висел лик Христа, а многочисленные полки с документами были заставлены многочисленными же иконами. Шуйгу так и подмывало спросить: «Наверное, опасная у вас работа?»

Гораздо больше госпожа интересовалась, зачем ребенка раздевали, а по предъявлении насквозь мокрого подрясника только сложила губки бантиком, но нисколько объяснением не удовлетворилась.

Ни один мускул не дрогнул на лице Десницкого, когда она настойчиво спрашивала брата Павла, за какие места его трогали эти мужчины. И вместо экспертизы побоев назначила другую экспертизу, тоже врачебную… И в монастырь позвонила тут же, сообщила сладким воркующим голоском, что потерянный Павлик Белкин нашелся.

Шуйга надеялся, что Десницкий скажет что-нибудь хотя бы в «козлике», когда вокруг не будет представителей власти. Сам он, едва захлопнув дверь, прорычал, скрежеща зубами:

– Тридцать три раза массаракш! – и добавил с десяток слов, которые не осмелился бы сказать при ребенке. А еще шарахнул ребрами ладоней по рулю.

Десницкий сел вперед и ловко прикрыл за собой дверцу – с легким хлопком, а не с оглушительным грохотом.