Наследник Тавриды

 – И, вильнув бедрами, сделал эротичный жест, долженствующий обозначать самую суть семейных обязанностей.

Пушкин заразительно засмеялся, обнажив ряд белоснежных зубов. Вигелю всегда удавалось развеселить его. Они знали друг друга еще по «Арзамасу». После достопамятной поездки в Мобеж карьера Филиппа Филипповича застопорилась. Сперва он числился в Москве по архиву Иностранных дел. Там тоже не ужился и был сбыт с рук в Новороссию. Воронцов принял его, ничего не зная о прежних подвигах. Опытные чиновники всегда нужны.

– Где вы теперь остановились? – спросил Филипп Филиппович. – Время к обеду. Не пора ли найти приятное местечко?

– Охотно, – отвечал Пушкин. – Но я, право, неуютно чувствую себя во фраке. Специально надел для визита. Куда как лучше мои кишиневские архалук и феска! Вы помните меня в феске? Не правда ли, я похож на турка?

Приятели дошли до пересечения Ришельевской и Дерибасовской улиц, куда углом выходил отель барона Рено. Тут выяснилось, что Вигель квартирует буквально стена о стену с Пушкиным.

– Это надо отметить! – восхитился поэт. – Вон мой балкон. Выходит прямо на угол. Я любопытен, обожаю смотреть туда-сюда. Слева море! Справа театр! Но обедать мы будем не здесь. Идемте к Отону на Дерибасовскую.

Переодевшись и взяв в руки неизменную палку, чей железный блеск пугал прохожих, Пушкин пустился с товарищем вниз по улице и вскоре увлек его в маленькую ресторацию, где, судя по запаху, подавали устриц.

– Тс-с-с! – Поэт приложил палец к губам. – Прямо из Константинополя.

– Одесса – приятнейший для жизни город, – согласился с ним Вигель. – А что это у вас за перстень? Я прежде не видел.

Пушкин мгновенно спрятал руку за спину. На его пальце красовалась массивная печатка с витиеватой надписью на иврите.

– Память об одном братстве, которое ныне под таким же запретом, что и я сам. Кстати, знаете, масоны, как и вы, привержены вежливому греху, из-за которого погиб Содом.

Вигель не смутился.

– Я на днях еду в Кишинев по поручению графа. Застряну надолго. Кого мне там искать?

– Братьев Полторацких, – отозвался Пушкин. – Старший глуп, как архиерейский жезл. А меньшой вполне годен к употреблению. Предоставляю их вашей опытности.

Собеседники выбрали стол у окна. Со стороны они представляли любопытную пару. Живой молодой человек, хрупкий, как тростинка, и наряженный, как ярмарочный зазывала.