Туман. Книга третья

– Ну… Карл Фран… вич, – еле переводя дух и, оттого проглатывая некоторые буковицы, спросил штаб-ротмистр, отпустивши оглоблю и, наклоняясь вперёд, опёрся руками в колени, – куда …знаете тут… нам куда?

– Модест Павлович, дорогой вы мой, забирайтесь к нам, Передохните малость, вы уж совсем умаялись! Судя по всему, мы уж прибыли в этот чёртов Лог. Я так думаю.

– Кирилла Антонович, вот станем… на постой, ежели таковой отыщется, тогда… и передохнём, – ответствовал штаб-ротмистр, заметно успокоивший своё дыхание.

– Я скверно разбираю в темноте дорогу, – вступил в разговор гоф-медик, – но нам нужен тот высокий дом, видите? Такая у него островерхая крыша, видите? Так проживает общинный староста, он же поселковый голова. Я имею с ним знакомство. Думаю, он нас и приютит.

– Тогда – тронулись!

Всё повторилось, как и десять минут тому, только не по лесу, а по селению. Модест Павлович вёл коня, придерживаясь за оглоблю, а в пролётке, озираясь по сторонам, сидели помещик и гоф-медик.

Доехали до дома скоро. На стук в окно, кое выходило, с тремя такими же окнами с резными наличниками, на широкую и главную улицу, откликнулись сразу же, словно гостей о такую пору дожидались.

– Свои? Пришлые? – Раздался за воротами скрипучий голос. Калитка отворилась, явив господам высокого старца с керосиновой лампой.

– По какой надобности?

– А зачем ворота открыли, ежели не дождались от нас ответа? Не опасаетесь лихих людей? – Спросил Модест Павлович, оказавшись ближе остальных у ворот.

– Что Бог посылает, того бояться не след. Кто такие?

– Доброго здоровьица, Митрофан Заведеевич! – Обходя пролётку не со стороны коня, поздоровался Карл Францевич.

«Заведеевич? До такой меры тут в почёте Библия?» – подумал про себя Кирилла Антонович, спускаясь на землю с той поспешностию, которая оправдывала нежелание более находиться рядом с покойником, от какой бы благородной причины он не стал трупом.

– И вам здравствовать на многие лета, доктор Францевич. И вы, стало быть, к нам пожаловали? Рад этому, рад! Проходите в дом!

«Доктор Францевич? То, что часто повторяется, не может быть случаем, а оттого сие мне не по нраву», – подумал про себя Модест Павлович, а в голос добавил.

– У нас по дороге скорбное дело приключилось. Скорбное и опасное. Нашего извозчика подстрелили.