Книга Бытия

Дарфарец насупился и быстро пролаял в ответ не менее доброе пожелание. Конан его понял и разозлился – чернокожий нахально заявлял, что на небе Кром прислуживает Йогу, а на земле он, Мбванга, вырвет сердце щенку Крома и съест перед холодеющим взором этого самого «щенка».

– Посмотрим еще, кто чьим сердцем будет закусывать, – мрачно пробормотал Конан, пробуя кандалы на прочность, и погромче потребовал: – Эй, олухи, дайте глоток воды! Вот загнусь сейчас, вам же и отвечать.

– И не надейся, варвар, – потирая руки, ехидно сказал офицер.

 – Да ты тут сгниешь и о тебе ни одна живая душа не вспомнит. Ты же убил четырех человек!

Конан вспомнил толпу мертвецов из сна и, несмотря на боль в горле, расхохотался.

– Чего ржешь? – недоуменно спросил офицер, осторожно притрагиваясь к распухшему носу.

За варвара ответил дарфарец:

– Капитан, ты наивен как ребенок. Человек перед тобой – воин, причем воин не из последних. В этой комнате с ним могу справиться только я, а вас он голыми руками разорвет и даже не заметит.

За свою жизнь он наверняка уложил в холодную землю не меньше тридцати-сорока сотен, а ты ему толкуешь про каких-то четырех… – дарфарец выразительно постучал толстым пальцем себе по лбу. – Мозги-то у тебя есть, начальник?

– Слушай, черная обезьяна, ты забываешься! – капитан рассердился не на шутку. – Стоит мне хоть слово шепнуть кое-кому – и ты быстренько окажешься на месте варвара, а я уж позабочусь, чтобы умирал ты долго…

– Лучше ты меня послушай, белый, – с угрозой начал дарфарец, нависая над капитаном, как скала.

 – Я могу сломать твою цыплячью шейку одним ударом, не помогут и лучники. А потом свалю все на варвара и твою беспечность. Не зли меня, слизняк.

– Так его, крысу тюремную! – хрипло поддержал чернокожего Конан. – Пусти ему кровь, съешь его сердце!

– Лучше я съем твое, тогда у меня прибавится силы и умения, а от его куриного сердечка я еще, чего доброго, стану трусом, – ответил ему дарфарец, возвращаясь на свое место.

– Ты еще поплатишься, – тихо прошипел офицер, слегка подрагивающей рукой утирая пот. – Начинайте, – приказал он уже прежним властным тоном.

Евнухи сразу засуетились. Один бросился к очагу – проверять инструменты, другой пару раз крутанул заскрипевшее колесо и снял со стены длинный семихвостный кнут из кожи гиппопотама, с зашитыми по всей длине железными шариками, и опустил его в бочку.