Книга Бытия

Ему еще повезло, а многие после пребывания на таком столике не могли ходить и шевелить руками…

Справа от камина обнаружилось большое деревянное колесо с блестящими рукоятками и «железная дева» – саркофаг, утыканный изнутри длинными и чрезвычайно острыми шипами. Обстановку дополняли развешанные по стенам плети, ножи с причудливо изогнутыми лезвиями, железные перчатки, ошейники и маски, которые сперва раскаляли в пламени, а затем водружали на надлежащую часть тела допрашиваемого, сжимающаяся корзина из стальных прутьев и другие принадлежности древнего палаческого ремесла.

Помимо этих непривлекательных вещиц, в комнате находилось шесть человек. Злополучный офицер в измятой куртке с полуоторванным воротом и распухшим носом – видимо, ему досталось в общей свалке, два тех же лучника, выглядевших изрядно помятыми и пришибленными, а также огромный чернокожий – по-видимому, палач – и двое его подручных.

«Евнухи, – ухмыльнулся про себя Конан, покосившись на заплывшие жиром и ничего не выражающие лица помощников.

Не то, чтобы Конан испугался, но было в высшей степени глупо недооценивать противника. Этому полезному правилу он выучился на собственной шкуре и теперь никогда не забывал его.

– Как самочувствие, варвар? – заботливо поинтересовался офицер стражи. – Ничего не болит?

Огромный чернокожий расхохотался громовым басом и Конан увидел его подпиленные острые зубы.

Жители далекой полуденной страны Дарфар были известны своей любовью к человеческому мясу, а потому пользовались заслуженной ненавистью всех окрестных племен. В Шеме и Стигии ими пугали детей. Жестокость дарфарцев не знала границ, а потому их охотно брали в палачи. Любой подозреваемый, угодивший в лапы дарфарца, спешил признаться во всех совершенных и несовершенных преступлениях, дабы поскорее умереть.

«Влип,» – с грустью подумал Конан и прикинул, в чем бы сознаться для начала. Сознаваться вроде было не в чем, а потому он решил завести беседу.

– Эй, чернозадый! Меня зовут Конан из Киммерии и я… фелим енди мерига, – с вызовом сообщил Конан и закашлялся. Последние слова были единственным известным ему дарфарским ругательством и в приблизительном переводе означали «имел твою мать».