Гардемарины, вперед!

– Эко сияет, свечей не надо, – пробормотал Лядащев, потом перевернул крест, прочитал мелкую надпись: – «О тебе радуется обрадованная всякая тварь, ангельский собор», – и умолк.

Саша терпеливо ждал и, когда Лядащев вернул ему крест, тревожно спросил:

– Что же вы молчите?

– Нет, Белов. В этом деле я тебе не помощник, – строго сказал Лядащев и, видя, что Саша так и подался вперед, прикрикнул: – Имя Бестужевой и вслух-то произносить нельзя! Имущество ее конфисковано в пользу казны, и крест этот будет конфискован.

Сам я доступа к Бестужевой не имею, и посредника тебе не найти. Совет мой – брось ты это дело.

– Вы предлагаете оставить этот крест себе? – спросил Саша запальчиво.

– Не ершись! Если Бестужева жива останется, то после экзекуции передать ей крест не составит большого труда. А в Сибири он ей больше, чем здесь, пригодится. Ссыльных у нас не балуют деньгами и алмазами.

– Я должен передать этот крест до казни, – сказал Саша твердо. – Сколько у меня времени?

– Дня четыре, может, неделя…

– Что ее ждет?

– Кнут.

– Можно подкупить охрану?

– Говори, да не заговаривайся! – повысил голос Лядащев. – Думай, с кем говоришь, прежде чем спрашивать.

– Простите. Считайте, что этого разговора не было.

Саша взял крест, старательно спрятал его за подкладку камзола, потом зажал ладони между коленями и замер, напряженно глядя на свечу. Лядащев искоса наблюдал за ним.

«А мальчик повзрослел за эту неделю, – думал он. – Складочка меж бровей залегла.

Прямая складочка, как трещина. Все морщится, мальчик, губы кусает. Дался ему, дуралею, этот крест!»

– Василий Федорович, какие священники посещают заключенных? – спросил вдруг Саша.

«Он испытывает мое терпение», – с раздражением подумал Лядащев, но внешне его не показал.

– Александр, оставим этот разговор, – сказал он дружески. – Алмазы – не хлеб голодному, а если уличат тебя в сношениях с преступницей, то попадешь под розыск. Тебя в доме Путятина, считай, не допрашивали, а по головке гладили.

Хочешь узнать, как быть подследственным? В России из-за поганого амбара шею человеку, как куренку, готовы свернуть, такую напраслину наговаривают, а ты сам в петлю лезешь. Кто дал этот крест тебе? – спросил он вдруг резко.

– Не будем об этом говорить.

– Да я и сам догадываюсь. Дочка грехи замаливает. Сама хвостом вильнула и, как щука, – в глубину.

– Лядащев, не говорите о ней так! Как вам не стыдно? – Губы у Саши задрожали.