Гардемарины, вперед!

Хозяин кабака, или, как он называл свое заведение, австерии, тоже был немец и не уступал соседу в бережливости и силе логического мышления, утверждая, что фонарь «несравненно ближе к дому Штоса», а потому пусть Штос и освещает.

«Напишу на вас, сквалыг, жалобу и отправлю самому себе, – подумал Лядащев, – мол, конопляное масло жалеют и ругают ругательски государыню нашу в полной темноте. Выжиги проклятые! Хотя проще самому конопляное масло купить, честное слово».

У палисадника дома Лядащев, к своему удивлению, заметил белую лошадь.

Голова ее ушла в кусты, находя, очевидно, вкусной пыльную городскую траву, и только могучий круп и стоящий опахалом хвост были выставлены на всеобщее обозрение.

– Кто мог явиться на этом одре? Просители, дьявол их дери!

Он распахнул дверь.

– Вас ожидают, – раздался из темноты голос хозяйской дочки, потом кокетливый смешок, шорох юбки, и все стихло.

«Хоть бы лучину запалили, по-нашему, по-русски». Лядащев ощупью поднялся к себе на второй этаж.

У окна смутно вырисовывалась чья-то сидящая на кушетке фигура.

Лядащев зажег свечу, поднял ее над головой.

– Ба! Белов! Вернулся! Ну как, удалась поездка?

– Удалась.

– Что поделывает твой новый приятель Бергер?

– Стонет, – с неохотой отозвался Саша. – Он ранен.

– Неплохо. И впрямь удачная поездка. А где мадемуазель Ягужинская?

– Я думаю, подъезжает к Парижу.

Лядащев внимательно посмотрел на Сашу, улыбнулся не то насмешливо, не то сочувствующе.

– Ладно. Ну их всех.

Есть хочешь?

– Нет, Василий Федорович. Я к вам по делу.

– Я-то надеялся – в гости, – с наигранным сожалением сказал Лядащев. – Ну раз по делу, надо все свечи зажечь. Не люблю темноты. Даже, можно сказать, боюсь. Это у меня с детства. Меня дядя воспитывал – страшный скопидом. В людской было светлее, чем в барских покоях.

Он достал подсвечники, расставил их по комнате – на столе, на подоконнике, запалил свечи.

– Ну, рассказывай.

– Я должен передать как можно скорее Анне Гавриловне Бестужевой вот это.

 – Саша расстегнул камзол, запустил руку под подкладку и положил на стол ярко блестевший алмазный крест.

– Бестужевой? – усмехнулся Лядащев. – И как можно скорее?

Он взял крест, всмотрелся в него и вздохнул тем коротким сдержанным вздохом, который, словно спазмой, охватывает горло при встрече с ослепительной красотой. При каждом движении руки камни вспыхивали новой гранью, посылая пучок света из своей мерцающей глубины.