Запретные дали. Том 1

Себастьяна передергивало от этих эгоистических суждений, но спорить со «всезнающей врачебной интеллигенцией» было абсолютно бесполезно, и оставалось лишь безропотно терпеть в ожидании долгожданного сна.

Однажды, вернувшись поздно с работы, и, как всегда, застав «строгую врачебную интеллигенцию» за неизменным занятием, Себастьян нарочито злобно хмыкнул и прохромал мимо, едва удерживаясь на ногах, однако Мартин, полностью поглощенный своим «занимательным чтением», даже не заметил его прихода.

Себастьян с хмурым видом прочел молитву на сон грядущий и тяжело вздохнув, злобно покосился на высокую растрепанную тень, а после подошел к письменному столу и погасил лампу.

– Это чегось?! – тотчас раздался визгливый голосок.

– А тогось, – сердито пробурчал Себастьян, – спать давно пора…

Без всякого чувства вины он похромал к своей кровати, чувствуя, как ярко-синие фонари нечеловеческих глаз сердито пыхнули в его сторону.

– Себастьян, – возмущенно взвизгнул Мартин, – ну, я же читаю!.

.

– А я весь день отдыхаю!.. – в сердцах закричал Себастьян, пытаясь как можно удобнее расположиться в постели, – Один ты у нас уработался!..

Неожиданно для самого себя он принялся озвучивать то, что давно накипело, смешивая в кучу ночные посиделки «уработавшегося», яркий свет лампы, свою постылую работу, упреки отца, обиду на старших работников и злобу на весь белый свет в целом, а после с крайне обиженным видом притворился спящим, но тут раздалось звонкое цоканье приближающихся шагов.

– Тяжко приходится?.. – послышался сверху неожиданно-сочувствующий тон.

– Тебя бы в поля загнать на весь день, – сухо парировал Себастьян, превозмогая ноющую боль во всем теле, – а потом еще в огород до самого вечера…

– Ну знаешь ли, дружочек, – заявил Мартин, зацокав на свое рабочее место, – suum cuique (лат. каждому свое)!..

На этой лаконично-бесовской фразе «синеглазый черт» вновь зажег лампу и уткнулся носом в книгу, не обращая уже никакого внимания на ярко выражаемые мучения Себастьяна, который искреннее надеялся, что Всемилостивый Господь все-таки внемлет его слезному прошению, и этой ночью данная лампа навсегда сломается.

Однако лампа, почему-то, не ломалась. Упрямо горела она и даже стала светить в разы ярче, приведя тем самым Себастьяна в состояние полнейшей безысходности и лютого остервенения.