Ледяная дева

Да к тому же, как можно столь неприязненно помыкать невесткой, словно она бесприданница, нищенка, взятая из милости?

Семейный обед оставил много впечатлений. Собираясь ко сну в своем флигельке, Соня подробно описывала Матрене всех членов семейства и их взаимоотношения. Матрена расчесывала волосы барышни и охала.

– Вот ведь как! Ну, надо же! Тимофей Толкушин как в силу вошел! А ведь поначалу он в дом Межениных чуть ли не на полусогнутых ногах входил, трепетал от почтения к их богатству! А теперь, поди-ка ты, Ангелиной Петровной помыкает! А сами-то они, Толкушины, знаем, знаем, из какой тьмы египетской вылезли! Да! Вот оно, богатство-то! А ведь какие посулы делал, когда в женихах ходил, все о любви толковал.

– А тебе откуда знать про это? – улыбнулась Соня. Можно было и не спрашивать. Нянька все про всех в городе знала, большая любительница досужих разговоров, слухов и сплетен. Иной раз и из дома не выходит, а ей уже последнюю новость сорока на хвосте принесла.

– Как же мне не знать, коли ихняя горничная Филиппу моему троюродной племянницей приходится.

– А как ты думаешь, Матреша, брак этот действительно по любви совершался или только из-за денег? – Соня поморщилась, гребень застрял в волосах.

– Кто ж знает! Браки-то все на небесах творятся, да только нам не всегда понятны помыслы Божьи, – нянька вздохнула и перекрестилась. – Спаси и сохрани нас, рабов божьих!

– Что ты-то вздыхаешь! – засмеялась девушка. – Тебе-то уж все ясно с Божьим промыслом! Души не чаешь в своем муже.

– Это правда, – в голосе Матрены послышались ноты удовольствия и умиротворения.

 – Хоть он у меня и на деревянной ноге, но я своего Филиппушку не променяю ни на здорового, ни на молодого, ни на красавца писаного. Ни на богача, ни на кого. Он у меня один на белом свете, и я у него одна.

В это мгновение за дверью послышался осторожный скрип и постукивание.

– Ах, ты, старый хрыч безногий! Подслушивать разговоры барышни!

Матрена стала красная от негодования и смущения, что муж услышал ее последние слова.

Как у многих простых людей, ее любовь была немногословна, она стеснялась, да и не умела выразить чувства словами. К чему говорить, коли и так все ясно! Матрена Филимоновна метнулась в коридор, и до Сони донеслись звуки домашней расправы.

– Полно, что разбушевалась-то! Не подслушивал я, случайно вышло. К барышне шел спросить, не надо ли к ночи еще протопить, комнаты такие стылые! – гудел Филипп Филиппович.

Соня улыбалась и убирала волосы на ночь.