Трилогия Мёрдстоуна

Два из трех городов лежали в развалинах – башни их обвалились, в крепостных стенах зияли проломы. Там, где горы сбегали к морю, Филип различал в укромных бухточках почерневшие ребра и хребты сожженных кораблей. Груды камней на плато Фаррин оказались руинами городов, разрушенных, по всей видимости, каким-то прокатившимся по плато катаклизмом.

Где-то вдали раздался голос, и Филип понял, что говорит он сам.

– Что тут произошло?

И в тот же миг он превратился в жидкость и дождем пролился вниз. А когда снова стал самим собой, мир исчез.

Он видел мрачный и жестокий ритуал, во время которого околдованный Брэндор Люкс отрекся от новорожденного сына Кадреля и вышвырнул его из замка. Видел, как ларец, в коем хранился Амулет Энейдоса, забрали из Тронного зала и унесли куда-то прочь мимо двух длинных рядов черных свечей.

Он наблюдал детство Кадреля, подрастающего среди мотыльковых фермеров Самодальних холмов.

Смотрел, как оборотень Тровер Меллуокс в обличье гигантской источающей слизь жабы похитил Амулет у Стражей, одурманенных его наркотическим дыханием.

Видел, как юный златовласый Морл Морлбранд объявился в Чародейском Университете и замер, не сводя взора с надписей над древними дверями.

Наблюдал, как караван высоких длинношеих животных с закутанными для защиты от вихрящихся песков головами пересекает под пологом звезд Пустыню Шанд’р Га. На спинах у них покачивались мерцающие сооружения, похожие на шатры. Где-то в ночи залаяла собака.

Совершенно беспомощный, наблюдал жестокую резню в Самодальних холмах.

Видел скитания юного Кадреля, следил за ним через пронизанную солнечными зайчиками листву не отмеченного на картах леса. Видел, как юноша медленно отогревается под опекой Орберри Хомякана, как добывает Утраченный Меч Квид Харел.

Видел, как Брэднор Люкс был внесен на борт окутанной черным полотном ладьи и отправился в последнее свое странствие в сопровождении плакальщиков-Теней.

Снова видел Морла, уже не юного, облаченного в зеленый с серебром плащ некроманта. Видел обращенные в его, Филипа, сторону глаза, по-рыбьи безжизненные, глубоко посаженные на жестком, словно вырезанном из кости, лице.