– Верь мне

– Ничего серьёзного? – спросил он своим писклявым голосом.

– Пара переломов.

– С этим можно жить, – его смех смешивался с хрипотой.

В тот вечер я узнала, что его зовут Вильгельм и у него цианоз вперемешку с лишней кучей болячек, из-за которых он провёл приличную часть жизни разъезжая по больницам вместе с матерью, которая уволилась с работы, лишь бы быть рядом. Тогда я и решила, что потеряла «папу», но приобрела нового друга.

– С такими людьми нужно быть аккуратнее, – сказала женщина, подошедшая ко мне после того, его позвала женщина-врач.

– О чём вы?

– Вильгельм тяжело переносит людей и переживает, когда они уходят, – позже я узнала, что со мной говорила его мама. – Ему нельзя волноваться – последствия могут быть печальными.

Таких людей, как он, я встречала только в кино: на грани между жизнью и смертью, больные и обезвоженные, но не желающие жалости.

«Ещё увидимся!»

Карлинген засыпал по мере того, как часто «французы» выходили из кабака и сколько стаканов арманьяка выпивала Анна, сидящая напротив меня, периодически перебивая привкус алкоголя водой и выкрикивая «гарсон!» со своей поддельной картавой “r”.

– Всем арманьяка! – крикнул один из них, изрядно заряженный. – Всем!

С порога двое приметили Элизу с Анной, таких же молодых и красивых, но девушек, отчего встали рядом и делали вид, что им негде сесть, хотя свободных мест становилось всё больше и больше.

– Некуда сесть? – игриво спросила подруга героини, опираясь о стойку.

– Мадам, – один из них был в шляпе, – верно, – после чего снял её.

Второй же точно уставился на Элизу взглядом не влюблённым, а, скорее, говорящим: “Где-то я Вас видел или слышал”, отчего она не сдержалась и спросила:

– Что-то не так?

– Нет, – помотал головой. – Вы случаем не из наших кругов?

– Я из Штатов, – ответила Элиза, забыв свою “правду”.

– Штатов? – повернула свою голову собеседница. – Разве не из Канады?

– Да, – заметно начала волноваться. – Родилась в Торонто, а приехала из Вашингтона.

В отличие от Мюнхаузена у Элизы не было усов, хотя они выступали в лет двенадцать и тут же были деактивированы, но во всём остальном их нельзя было отличить. Говорят, что мужчина никогда и не врал: у него был свой мир, где царствовала своя правда, даже если для всех она была разной.