Фантомные боли

Замирала в предвкушении, задерживала дыхание…

Тогда она придумала игру – по ее правилам надо было загадать желание, закрыть глаза и медленно досчитать до десяти, а затем глаза открыть, и если вдали уже появился он, значит, желание непременно сбудется, причем в самое ближайшее время.

Сперва загадывала поговорить с ним снова, затем – чтобы он взял ее за руку, позже – чтобы поцеловал.

Увидев его, подходящего к гаражам, она высиживала две минуты, а затем неслась с Вестой на улицу. Ник улыбался ей, как старой знакомой, говорил: «Привет, Лисенок», гладил собаку… А затем склонялся над своим мотоциклом и словно исчезал для мира.

Она облазила все книжные в поисках книг по устройству мотоциклов. Вечерами, с трудом продираясь через все эти «карбюраторы», «подвески», «цилиндры», зевала в кулачок. Ругала себя за тупость, за техническую безграмотность и перечитывала, перечитывала по сто раз одну и ту же страницу, разглядывала одну и ту же схему в попытке понять, разобраться. А перед глазами стояла единственная картинка, на которой она сидит на корточках рядом с ним перед его мотоциклом и что-то со знанием дела объясняет.

В июне судьба подарила ей потрясающий шанс. В один из дней вместо обычного: «Привет, Лисенок», она услышала: «Хочешь покататься?»

Сперва не поверила собственным ушам, переспросила, покраснев, как вареный рак. Ник повторил.

– Еще как! – крикнула она и разве что в ладоши не захлопала.

Бегом отвела собаку домой, в коридоре глянула в зеркало, отразившее ее сумасшедше-счастливые глаза, и понеслась обратно.

А дальше был полет. Мотоцикл ревел, неудобное сидение норовило выскользнуть из-под ее пятой точки, и она все сильнее вцеплялась в сидящего впереди парня, все беззастенчивей прижималась к его спине.

От него пахло машинным маслом и разогретой на солнце кожей. Его пушистый, собранный на затылке хвост норовил влезть ей в нос, и она зарывалась в его волосы лицом, прижималась щекой к горячему – под футболкой – плечу. И вопила, вопила во все горло от ощущения счастья, намертво сплавленного со скоростью, свободой и жарким, почти южным ветром.

Ему оказалось девятнадцать. Они разговорились после – на лавочке в детском парке. Не было больше никакого смущения, робости, неудобства. Только искрящиеся глаза, только отголоски ветра в ушах, только желание как можно больше услышать, узнать и поделиться своим.

Мороженое быстро таяло, она слизывала белые сладкие струйки с пальцев длинным острым языком, смешно поводила носом.