Откровения, которых не хотелось

Война, лепечешь ты, проваливаясь в дрему, нужна тем, кто не может уговорить страстную блондинку кувыркаться с ними в одной постели, и кончать вместе, и задыхаться в сладостной истоме.

Я плачу, потому что я ненавижу эту старую крашеную потаскуху. И тебя вместе с ней.

И глупого Ноя, так нелепо промахнувшегося.

17

Ты говоришь, что так стоять нельзя.

А я все равно стою, машу руками, как обезумевшая мельница, и хочу смолоть все в труху, подуть ветерком и смахнуть все, забыть все.

У тебя фетровая шляпа, у меня – сборник бездарных, но раскрученных стихов Фета.

Ты спрашивал, как понять, что стихи плохие.

Я читала тебе Асадова. Заглядывала в болото твоих карих глаз и ждала узнавания, откровения.

Ты не понял. Я купила в подарок книжку Фета.

Разбирайся сам.

Войну ты переболел. Отвоевала законное свое место ностальгия. Вслед за ней на дремучей, гремучей, неважно запряженной колеснице вкатилась присущая только нашему народу тоска по дому.

Вот – дом, говорю я. Видишь – здесь ковер и мои фигурки.

Вот – дом, говорю я. Но ты облокачиваешься на пустую обивку, сохранившую еще тепло и форму кресла, и падаешь вниз.

Падаешь, падаешь, падаешь так долго, что я уже перестаю за тебя бояться и ухожу на кухню. В темно-вишневом выдвижном ящике, что третий по очереди от стены, второй по счету от окна, я хранила три эклера.

Потому что в прошлом месяце в ванной прорвало трубу, и я плавала не в своих слезах, а в водопроводном кипятке. Красные полосы на бедрах – тому доказательство.

Как ты – доказательство моей реальности.

Тьфу, к черту. Померещилось.

Ставлю эклеры перед тобой, сама усаживаюсь в полосатое кресло без обивки.

Ты наконец падаешь, отряхиваешься и проглатываешь эклер целиком.

Сколько от тебя боли и негодования!

Перестань у меня болеть, прошу я, держась за голову.

Вечно ты со своими фантомными болями, усмехаешься ты.

Да, думаю, вечно я со своими осточертевшими, невыносимыми болями, которых тебе никогда не понять, потому что ты пережил эту войну, перевернул свою старую всклокоченную орлицу-блондинку, которая нехотя выпустила тебя, не оперившегося еще, из своего гнезда, чтобы ты примчался ко мне первым рейсом.