Полный финиш

Его так и называют: Нелетучий Голландец.

– Почему не может?

– Не знаю… вроде как панический страх, ухудшение самочувствия… в общем, плохо ему.

– Что, и у тебя то же самое? – встревоженно произнесла тетушка.

– Да нет… – махнула рукой я. – Просто не люблю я, когда мне уши закладывает, как будто туда машинное масло заливают…

* * *

…Причины моей бледности и помятости были самого что ни на есть объективного свойства. Нет, вовсе не оттого, что на меня обрушилась масса огорчений – это если подбирать обтекаемые и мягкие формулировочки.

Она была связана с необходимостью плотного общения с питерскими бандитами. И не по той причине, что все время моего пребывания в Северной Пальмире шел мелкий противный дождь, залепляющий окна, а знаменитые белые ночи были скорее грязно-серыми, в желтеющих разводах низких туч. И знаменитая Адмиралтейская игла тупо пронизывала переваренный скользкий кисель неба.

…Нет, вовсе не поэтому. Дело заключалось в том, что, решив отдохнуть от навязших в зубах бытовых хлопот и подняться над туманом, залепившим проспекты, площади и улицы великого города, – подняться в буквальном смысле! – я вскарабкалась на Исаакий.

На Исаакиевский собор – это, конечно, громко сказано: просто поднялась по лестнице на смотровую площадку на высоте где-то около пятидесяти метров.

А может, я и ошибаюсь.

И там, чувствуя за спиной громаду Исаакиевского собора, я наткнулась на проблему, начисто перекрывшую все то, что мутило жизненные горизонты до этого.

Проблема именовалась благородно и звучно, можно сказать – по-графски: Александр Николаевич Воронцов.

Он стоял и смотрел на едва проступающий сквозь дымное варево тумана огромный мегаполис. Среди шумной, хотя и немногочисленной, толпы вскарабкавшихся на Исаакий туристов он сразу не бросился мне в глаза, должно быть, из-за того, что все присутствующие моментально терялись на фоне шумного «нового украинца», который усиленно размахивал здоровенными, пухлыми, как киевские калачи, ручищами и восклицал, продираясь мутным взглядом маленьких бульдожьих глазок сквозь туман и восхищаясь вялой Невой:

– Яка гарна ричка!

И в знак того, что он говорит истинную правду и от чистого сердца, интенсивно теребил «гимнаста» – огромное золотое распятие на толстенной «голдовой» цепуре.

Разглагольствования бравого малоросса сопровождались обильным употреблением пива, с каждым глотком коего накручивались децибелы в его и без того громовом басе.