Один из семидесяти

Правитель, как правильно догадался Егише, был более осведомлен в делах большой политики, нежели в религиозных пристрастиях сильных мира сего.

По лицу жреца Эштара можно было понять, насколько его возмутила неожиданная перемена в повелителе. Хотя оно оставалось непроницаемым, в глазах заметались молнии. Только что Киаксар продемонстрировал перед всеми, насколько мнение главного жреца ему безразлично, и что правитель волен единоличным решением вершить общее дело, не считаясь даже с главным духовным саном.

– Мой народ очень гостеприимен, даже слишком, – продолжал властитель, – тому пример, что твои люди нашли себе занятие на моей земле. Атропатена – великая страна и дает приют многим. Но торговые люди, мастера и умельцы, тем более, ученые мужи приносят нашему государству только пользу. Какую пользу могут принести нам твои намерения? – он приподнял руку, и слуга, взбив шелковую подушку, подложил ее под локоть своего хозяина.

– Люди должны чтить свою веру, это главная заповедь зороастрийца, – все же вмешался жрец, явно недовольный тем, что правитель перешел с иноверцем на доверительный тон. – Наши люди в отличие от других не подвержены разврату и праздности, слишком крепка их вера, и мы прилагаем к тому все силы, – не преминул Эштар напомнить царю о своих заслугах. Затем обратился к чужестранцу, и интонация его опять стала угрожающей.

– Наша вера не допускает смешения с другой религией, а грех вероотступничества – самый тяжкий грех для зороастрийца. Что тебе здесь делать? Лишь из своего почтения перед Римом мы не разделались с тобой еще при въезде в наш город. Уходи в свою страну. Завтра же. Иначе тебя постигнет участь Варфоломея.

Егише, казалось, нисколько не испугался угроз.

– Смерть не страшит меня, – спокойно отвечал он, – ибо за нею следует жизнь вечная.

– Недаром царь Киаксар упомянул о твоей наглости! Значит, ты по-прежнему отказываешься подчиниться приказу властителя покинуть Газаку?! – решил подлить масла в огонь Эштар, дабы царь поскорее принял предложенное им решение.

В это время двери распахнулись и в зал вбежал запыхавшийся юнец. В глазах его стояли слезы. Увидев заплаканное лицо сына, Киаксар встревожено поднял голову.