В тени креста

– А…, ну да, ну да…, – закивал головой странный острожный, – но, я так помыслю, что он сызнова поехал туды.… Ну, это…, скарб[36 - Скарб (устар.) – пожитки и ношеные вещи.], который с сидельцев обирает, на монету менять. Это он, тама всегда делает…, – острожный указал рукой куда-то вбок – У хвелей[37 - Хвели (старо-московск.) – топи, болота.], на гнилом двору.

– Что-что? Где это?

– Да тут недалече, всего с дюжину верст буде. Я туда, вместе с ним, един раз ездил. Коли будет, какая награда, то укажу…

– Ты вот что…, как звать тебя? – Дмитрий смерил доносчика взглядом.

– Тихоном меня крестили, а люди прозвали Тишак, – дрогнул уродливым лицом острожный.

– Так вот что, Тишак, коли укажешь, где Епишка хоронится, будет тебе награда, коли брешешь…, – шкуру твою палёную с живого сдеру и так по Москве гулять отправлю, понял?

– Понял, понял, господине…, – согнулся в поклоне острожный.

Дмитрий скорым шагом вернулся к своему коню и рывком поднялся в седло.

– Дайте коня, этому…, – махнул он рукой, в сторону сгорбившегося Тишака. – Устин, веди воев вслед за указчиком, – сказал Ласкарёв зеленоглазому, – я вас догоню, только тут кое с кем перемолвлюсь.

Зеленоглазый понятливо качнул головой и развернул своего коня, а Дмитрий подъехал к Берсеню. Резко выдернул у него изо рта кляп.

– Ну что, боярин? Сам зришь, недосуг было мне, – молодой Ласкарь без тени улыбки качнул головой в сторону входа в острог. – Я, пожалуй, сейчас тебя отпущу и езжай поздорову домой, а о том, что утром было никому не сказывай – куры и те засмеют.

– А ты мне не указывай греческий выродень, – развязывай, да верни саблю, и поглядим, кого засмеют. – Яростно сверкая глазами, выпалил в ответ Берсень.

– Эх…, ничего ты не понял, боярин, – миролюбиво, со вздохом, сказал Дмитрий.

– А тут и понимать неча, греческая ищейка на русского боярина руку подняла!

– Вроде годами ты не мал, а речи твои как у несмышлёныша, коли не прекратишь лаяться – возьму в энтот острог запру, там посидишь, одумаешься.

– С вас, греков станется, только не из таковских мы, чтобы за себя не постояли!

– Грозишь?

– А ну развяжи, али боиссся? – заёрзал в седле Беклемишев.

– Дурень, зачем мне тебя развязывать, коли ты шипишь? Всё утро о деле хотел пытать, а теперь вместо этого, токмо глупостью от тебя разит, – с насмешливой укоризной проговорил Дмитрий.