В тени креста

– Почто гонишь? Можа, я твоему хозяину…, поведать чего важного хочу?

Воин смерил уродливого с лица стражника пренебрежительным взглядом:

– Ну, коли важного, то жди. Токмо, рядом будь… Тут, пред взором моим.

Острожный кивнул, и встал справа от зеленоглазого.

Утренний мороз щипал за щёки и заползал за шиворот. Жжёный переминался с ноги на ногу, хлопал себя рукавицами по плечам.

– Я энто…, – снова подступил он к воину, – вижу вы, уже кого-то по утряни притащили, это к нам на сидение? – стражник заискивающе посмотрел на зеленоглазого.

– А вот это не твоего ума дела – отрезал воин, и нахмурился. Этот острожный ему не нравился. Вид его был отталкивающий: чёрная борода, хоть и немного скрывала уродство лица, но росла клоками, да и статью этот стражник был похож на старый лесной пень – руки ноги как корневища.

Из тюремного чрева скорым шагом вышел Дмитрий, он уже собирался подняться в седло своего скакуна и тут встретился взглядом с зеленоглазым. Воин кивком указал в сторону переминающегося рядом корявого острожного служку с обожжённым лицом.

Ласкарёв бросил поводья и, обойдя своего коня, приблизился к месту, где, не то от холода, не то от страха трясся странный острожный.

– Чего поведать – то хочешь? – строго спросил Дмитрий.

– Дак…, это…, – жжёный стянул с головы свой поношенный колпак и обнажил заросшую черным волосом голову с заметными отметинами старых рубцов, … – может и важно сие будет тебе, господине, – промямлил он, глядя снизу-вверх.

– Ну, отойди-кось в сторонку, да говори, но берегись! Ежели слова твои пустые…, – Ласкарёв, покосился на зеленоглазого и вслед за уродливым острожным отошёл к караулке.

– Не гневайся господине, вижу, ты хоть годами и молод, но зело умён и справедлив и не обидишь простого человека…, – начал заунывным голосом корявый острожный.

– Ты это брось, господь одарил меня терпением, но оно не безгранично, говори по делу! – резко оборвал Дмитрий.

– А я вот, по делу…, по делу и говорю, – затряс спутанной кольцами чёрной клочковатой бородой острожный, и, дыхнув запахом хмельного перегара, качнулся ближе к Дмитрию и зашептал:

– Вчерась, ввечеру, наш голова Епифаний сам ходил проведывать сидельцев, что опосля богу душу отдали, и еду им сам относил, а к ночи вдруг со двора сам-конь отъехал.

– То, и без тебя вестимо, уже, – раздражённо бросил молодой Ласкарёв.